не мог говорить, и я держал фигурку, и фигурка была тёплой, от его рук, от его жизни, и я думал: вот оно. Вот что остаётся. Не пергамент. Не чернила. Не слова. Вот это. Деревяшка. Человечек. От рук ребёнка, который — жив.
— Спасибо, — сказал я. Голос хриплый. — Спасибо, Паоло.
Он кивнул. Молча. Как взрослый. Как человек, который знает, что подарил не деревяшку, а — себя. Частичку себя, вырезанную ножом, в вечность.
Франческо-маленький подполз ко мне. На колени. Смотрел. Глаза большие, тёмные, как у Джулии. Протянул руку. Коснулся моего лица. Маленькие, тёплые пальцы. И — улыбнулся. Беззубой улыбкой, в которой блестел один зуб, белый, острый, как жемчужина. Жизнь.
— Ма, — сказал он. Не мне. Джулии. Мать. Жизнь.
Джулия подошла. Взяла его. Посмотрела на меня.
— Ты вернёшься? — спросила она. Не «когда». Не «зачем». «Вернёшься?» Вопрос, который содержал всё: и страх, и надежду, и мольбу, и — веру. Веру в человека, который писал хронику и держал её ребёнка на руках.
— Вернусь, — ответил я. И не солгал. Потому что «вернусь» — не обещание. «Вернусь» — клятва. А клятвы, которые даёшь детям, — единственные клятвы, которые нельзя нарушить.
Беатриче сидела у огня. Спокойная. Прямая. Глаза выцветшие, голубые, видящие. Она не говорила. Не прощалась. Просто — была. Как холм. Как небо. Как тишина, которая остаётся, когда всё остальное уходит.
Виолетта подошла последней. Молча. Протянула мне свёрток. Плотный, тяжёлый. Я развернул. Хлеб. Целый каравай. Свежий, горячий, с корочкой, которая хрустела под пальцами. И рядом — сыр. Её сыр, из козьего молока, белый, мягкий, с запахом травы и живота.
— Дорога длинная, — сказала она. — Голоду помирать не дам. Не при тебе.
— Виолетта...
— Не надо. — Голос ровный, южный. Не слёзы. Не прощание. Дело. — Иди. Пиши. Возвращайся. А я — здесь. С козой. С курами. С Анджело. — Пауза. — С жизнью.
Анджело стоял за её спиной. Молчал. Но — стоял. Не в углу. Не один. За спиной Виолетты. Как стена. Как тень. Как мужчина, который нашёл, за кого держаться, и держится, и не отпустит.
Я посмотрел на всех. На пятнадцать лиц, освещённых огнём. На Гвидо, с топором, с лицом из камня, и с трещиной, через которую шёл свет. На Изабеллу, с руками, сильными от мельницы, и с глазами, в которых была полнота. На Бенедетто, торговца, который стал крестьянином, и не жалел. На Никколо, с землёй под ногтями и с жизнью в руках. На Лукрецию, с рукой на животе, которого ещё не было. На Паоло, с деревяшкой, которую он мне отдал. На Франческо-маленького, с зубом, как жемчужиной. На Джулию, с ребёнком на руках. На Беатриче, которая была, как холм. На брата Франческо, который молился и читал, и стена его рушилась, и за ней — свет. На Анджело, который молчал и стоял. На Виолетту, которая держала всех, и которую держали. На Клару, с куклой по имени Лючия в руках, и со сталью в глазах, и с огнём на дне.
— Я запишу, — сказал я. — Всех. Каждого. Чтобы вы — были. В словах. В чернилах. На пергаменте. Чтобы кто-то, когда-нибудь, прочитал и знал: вы были. Здесь. В этом аду. Вы были. И вы — жили.
Тишина. Огонь трещал. Тени плясали. И в тишине — не пустота. Наполненность. Тяжёлая, тёплая, как хлеб, как ребёнок, как жизнь.
— Иди, — сказала Клара. — Завтра. Сейчас — пиши.
Я сел. Писал. Последняя глава в этой деревне. При свече, в углу, с пергаментом на коленях, с пером в руке,
По могучей волне сладострастья...