утро. Сначала — слова, тихие, бессвязные, как обрывки псалма, который забыли наизусть. Потом — имена. Пьетро — отец. Марко — подмастерье, первый. Никколо — кожевник с Виа Маджо, женатый, сорок лет, дукат за раз. Имена её мужчин, как чётки, как бусины на нити греха, и она перебирала их в бреду, перебирала губами, потрескавшимися, кровоточащими.
А потом — моё имя.
— Лука. Лука, не уходи. Лука, мне холодно. Нет — жарко. Нет — холодно. Лука...
Я сидел рядом. Менял тряпки на лбу — мокрые, прохладные, которые нагревались за минуты, словно клали их на плиту. Поил водой — по капле, по две, чтобы не подавилась. Бубон на скуле лопнул ночью. Я услышал — влажный хлопок, как когда давишь нарыв, и потом — запах. Сладковатый, густой, тошнотворный, как гниющее мясо в летний зной. Гной — жёлтый, с прожилками крови — потёк по щеке на солому. Я вытирал. Терпеливо. Как мать вытирает ребёнку нос.
Бубон под мышкой тоже лопнул к рассвету. Я не видел — почувствовал. Запах стал сильнее, и Лючия закричала во сне — коротко, резко, как животное в капкане. Я разрезал рубаху ножом, который она украла из кельи Джованни. Ткань присохла к коже, и когда я отдирал её, Лючия застонала, но не проснулась. Под мышкой — кратер. Чёрный, с гноем, с кровью, с чем-то жёлто-зелёным, что не было ни кровью, ни гноем, а было самой чумой, её плотью, её присутствием в теле.
Я промыл рану уксусом. Лючия дёрнулась, как от удара. Но не проснулась.
Третий бубон — в паху — ещё не лопнул. Он был огромным, размером с кулак, багровым, с чёрными прожилками, расходящимися от центра, как щупальца. Я смотрел на него и думал: вот она, география смерти. Карта, на которой отмечены пункты, которые чума берёт один за другим. Скула — пала. Подмышка — пала. Пах — осаждён. Что дальше? Лёгкие? Сердце? Мозг?
Днём пришёл Михаэль. Спустился в подвал, остановился у двери. Посмотрел на Лючию — на бредущую, мокрую от пота и гноя, с разрезанной рубахой и открытым телом, на котором смерть уже расставила свои знаки. Он не поморщился. Не перекрестился. Просто стоял.
— Сколько? — спросил он.
— Не знаю. День. Может, два.
— Я прочту «Commendatio animae»[1], когда придёт время.
— Не надо.
Михаэль посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.
— Как хочешь. — Он поставил у двери миску с похлёбкой и кувшин вина. — Ешь. Ты не ел со вчера.
— Не хочу.
— Это не просьба, Лука. Это приказ. От человека, который старше тебя на двадцать лет и закопал больше тел, чем ты видел в жизни. Ешь.
Он ушёл. Я ел. Похлёбка была безвкусной — вода, ячмень, соль, — но тело взяло своё, и я съел всё, обжигаясь, давясь. Запил вином. Кислое, молодое, из монастырского погреба. Последний урожай — виноградников больше некому было собирать.
После полудня Лючия очнулась. Не проснулась — именно очнулась, вынырнула из бреда, как ныряльщик из воды. Глаза её были ясными. Впервые за сутки — ясными.
— Который час? — спросила.
— После полудня. Шестой день.
— Шестой. — Она помолчала. — Значит, я ещё держусь.
— Держишься.
— Бьянка?
— У сестёр. Жива.
— Хорошо. — Она попыталась улыбнуться. Губа треснула, выступила кровь. Она облизнула её — машинально, как собака. — Лука, принеси мне зеркало.
— Зеркало?
— Да. Стальное. У приора в покоях. Он заперся, но дверь слабая — ты выломаешь.
— Зачем тебе зеркало?
Она посмотрела на меня. В глазах её — спокойствие, которое страшнее крика.
— Я хочу увидеть своё лицо. Последний раз. Хочу знать, на что я буду похожа,
Новые приключения Малыша и Карлсона ИЛИ Без Извращений