Я подошёл. Она сидела на соломе, мокрая от пота, с бубонами на скуле, под мышкой, в паху. Чумная королева на троне из гниющего тростника. И всё равно — или именно поэтому — я хотел её. Не так, как хотел вчера, нежно, отчаянно. По-другому. С тоской, от которой ломило кости.
— Я хочу, чтобы ты взял меня, — сказала она. — Ещё раз. Пока я ещё... пока могу.
— Ты больна.
— Я умираю. Это разные вещи, монах. Больная — это та, у которой есть будущее. Умирающая — это та, у которой есть только сейчас.
Она потянула меня за рукав рясы. Я опустился рядом. Она положила мою руку на свою грудь — туда, где под рубахой билось сердце. Быстрое, неровное, как стук копыт лошади на булыжнике.
— Чувствуешь? — спросила она.
— Чувствую.
— Это жизнь, Лука. Не Бог. Не молитва. Не причастие. Вот это — жизнь. И я хочу, чтобы ты взял её. Пока она ещё здесь.
Она поцеловала меня. Губы её были сухими, потрескавшимися, горячими — но язык, язык был живым, влажным, настойчивым. Он ворвался мне в рот, как вор в дом и я ответил — сначала осторожно, потом жадно, потому что понял: это последний поцелуй. Может быть — последний в моей жизни.
Я стянул с неё рубаху. Тело её изменилось за сутки — ещё больше исхудало, рёбра проступали резче, но грудь, маленькая, острая, с потемневшими сосками, была всё той же, и живот, плоский, с дорожкой волосков ниже пупка, всё ещё был её животом, Лючиин живот, по которому я размазывал семя вчера. Бубон в паху — тёмный, вздутый — красовался между бедром и лобком, как грязная печать. Я наклонился и поцеловал его.
— Что ты делаешь? — прошептала она.
— Целую твою смерть. Чтобы она знала — я не боюсь.
Она засмеялась — кашлем, хриплым, мокрым, но смехом. И потянула меня вниз.
Я лёг на неё — осторожно, стараясь не давить, чувствуя, как её кости упираются в мои, как острые камни. Она обхватила меня ногами — слабо, лихорадка уже забирала силы, но обхватила, вцепилась лодыжками в мои бёдра. Руки её скользнули мне под рясу, по спине, по шрамам, которые она оставила в первый раз, и пальцы её впились в кожу — слабо, но впились.
— Внутрь, — сказала она. — Пожалуйста. Внутрь.
Я вошёл в неё. Она была мокрой — не так, как вчера, не от похоти, а от жара, тело её сочилось лихорадкой, — но мышцы внутри всё ещё сжимались, всё ещё жили. Я двигался медленно, почти неподвижно, чувствуя каждый миллиметр её, каждое сокращение, каждую дрожь.
Это не было сексом. Я не знаю, как это назвать. Прощанием? Молитвой? Клятвой? Мы двигались вместе — медленно, тяжело, как две тени, сливающиеся в сумерках. Её глаза были открыты. Она смотрела на меня, не отрываясь, и в тёмных зрачках её я видел отражение свечи — два маленьких огонька, которые дрожали, но не гасли.
— Лука, — прошептала она. — Лука, Лука, Лука.
Моё имя в её устах — не «брат», не «монах», а просто имя, — звучало как музыка, которой я никогда не слышал. Как псалом, написанный не для Бога, а для людей. Для двух людей на соломе в чумном городе.
Я ускорился. Не мог иначе — тело взяло верх, как всегда, как в первый раз, и я толкался в неё глубже, сильнее, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как дрожит, как её дыхание сбивается. Лихорадка и возбуждение сплелись
Агентство "Бесстыжие губки"