писал. Она села рядом, на край стола, босая, в рубахе, с распущенными волосами. Зелёные глаза смотрели на пергамент, на мои строки, на чернила, которые сохли, как кровь.
— О чём пишешь?
— О тебе. О ходе. О Виолетте. О Михаэле. О шестерых у ворот.
— Записал, как вы вчера...?
— Всё записал.
— Покажи.
Я протянул ей пергамент. Она читала. Медленно, шевеля губами. Дошла до места, где я описывал, как мы с Гвидо были внутри Изабеллы. Остановилась. Прочитала снова. Щёки её порозовели. Рука, которая держала пергамент, дрогнула.
— Ты пишешь это... так, — сказала она. Голос изменился. Тише. Глубже. — Как будто это молитва.
— Это и есть молитва.
— Нет. — Она положила пергамент. Посмотрела на меня. Зелёные глаза, в которых огонь, не лихорадочный, а другой, древний, женский. — Молитва обращена к Богу. А это обращено ко мне. К Изабелле. К Лючии. К Виолетте. Это не молитва. Это признание.
— В чём?
— В том, что ты боишься женщин. И хочешь нас. И не можешь выбрать. И поэтому берёшь всех. И записываешь, потому что перо безопаснее, чем тело. — Она наклонилась. Ближе. Губы у моего уха. Дыхание горячее, с запахом вина. — Но сегодня, Лука, ты возьмёшь не перо.
Её рука легла мне на бедро. Пальцы скользнули вверх, по внутренней стороне, медленно, как кошачья лапа. Я почувствовал, как кровь прилила, как тело отозвалось раньше, чем разум. Она знала. Она всегда знала.
— Клара...
— Тсс. Не говори. Пиши потом. Сейчас чувствуй.
Она села мне на колени. Верхом, как Изабелла на Гвидо. Лицо в лицо. Глаза в глаза. Её губы нашли мои, и поцелуй был медленным, глубоким, как колодец. Не жадным, не отчаянным. Осознанным. Она целовала меня, как женщина, которая выбирает, а не как женщина, которой выбрали.
Руки её расстегнули мне рясу. Пальцы скользнули по груди, по шрамам, по кресту, который висел на верёвке. Она сняла его. Осторожно. Положила на стол. Рядом с пергаментом, рядом с чернилами. Крест и пергамент. Вера и слово. Она выбрала слово.
— Больше не монах, — прошептала она. — Мужчина. Просто мужчина.
Она подняла рубаху. Сняла. Тело её, бледное, тонкое, в свете свечи, было как мрамор. Не холодный мрамор статуй, а тёплый, живой, с пульсом на шее, с дрожью в бёдрах. Грудь маленькая, острая, с сосками цвета розовых лепестков, которые стояли, как бутоны перед дождём. Живот плоский, с линией волосков, которая вела вниз, как тропа, к треугольнику тёмному, аккуратному. Бёдра узкие, с выступающими костями, и между ними влажность, блестящая, как роса на мху.
Я наклонился. Поцеловал её грудь. Левую, потом правую. Мягко, губами, языком, обводя сосок кругами, медленно, пока она не вздрогнула, и не застонала, и не вцепилась мне в волосы. Мои руки легли на её талию, скользнули вниз, на бёдра, на ягодицы, маленькие, твёрдые, как персики, и я сжал, и она ахнула, и подалась вперёд, прижавшись ко мне, и я почувствовал её жар, её влажность, её желание, которое было таким же, как моё.
Она стояла передо мной, голая, в свете свечи, и делала то, чего я не видел ни от одной женщины. Она касалась себя. Медленно. Пальцы её легли на грудь, на соски, мяли, тянули, и голова откинулась, и шея выгнулась. Потом ниже, по животу, по волосам, между бёдрами. Она стояла, ноги на ширине плеч, и её пальцы двигались между складок, медленно, кругами, и она смотрела на меня, прямо, не отрываясь, и в зелёных глазах её был вызов и приглашение, и стон, тихий, как
True Story (часть 1). Глава 2