меня до края, и я излился в неё, глубоко, с воем, который не мог сдержать.
Мы лежали. Втроём. Мокрые, тяжёлые, переплетённые. Изабелла между нами, как сердце между рёбрами, и её дыхание выравнивалось, и её сердце билось, и я чувствовал его, быстрое, сильное, живое.
— Вот, — прошептала она. — Вот так. Вот что значит жить.
Потом мы лежали молча. Долго. Гвидо уснул первым, как всегда, мгновенно, как солдат. Изабелла лежала, гладя мою руку, которая лежала у неё на животе.
— Лука, — прошептала она.
— Да.
— Ты чувствуешь себя виноватым?
— Нет.
— Правильно. Не надо. — Пауза. — Агосто делал это. Со мной. Туда. Наказание. Когда я была плохой девочкой. — Голос ровный, без дрожи. Как отчёт. — Больно было. Всегда больно. А сейчас не было больно. Было... хорошо. Потому что ты не он. Ты не наказывал. Ты любил.
Я не ответил. Не мог. Горло сжалось, как от яда. Я поцеловал её в висок. Горячий, солёный. Она закрыла глаза.
Вечером, когда стемнело, Виолетта вернулась с водой. Два кувшина, полные, тяжёлые. Лицо её было бледным. Не от усталости. От страха.
— Там люди, — сказала она. — У ворот. Трое. Стучат.
Мы замерли. Гвидо схватил топор. Я нож.
— Стучат куда? — спросил Гвидо.
— В парадную дверь. Громко. Бьют. Кричат.
— Что кричат?
— Откройте, именем епископа! — Виолетта перевела дыхание. — Но это не стража. Я видела через окно. Трое. Не в латах. В штатском. С дубинами. Один с факелом.
— Мародёры, — сказал Гвидо.
— Или комиссия, — сказала Клара. — Рано. Михаэль сказал, три дня. Не прошло и двух.
— Мародёры, — повторил Гвидо. — В маскараде. Притворяются епископскими, чтобы открыть дверь.
Мы слушали. Стук. Громкий, настойчивый. И голоса, грубые, пьяные.
— Откройте! Именем епископа! Знаем, что там есть бабы! Откройте, или сожжём!
Я посмотрел на Гвидо. Он на меня. Без слов. Как тогда, в первую ночь. Двое мужчин, которые понимают друг друга без разговоров.
— Виолетта, Клара, Изабелла, — сказал я. — В подвал. Дверь заприте. Не выходите, пока не позову.
— Лука... — начала Клара.
— В подвал. Сейчас.
Они ушли. Виолетта последней, с ножом в руке, с лицом, на котором не было страха. Только ярость. Тихая, холодная, женская.
Мы поднялись. Гвидо с топором. Я с посохом, железным, который нашёл в конюшне. Два мужчины, в тёмном зале, среди теней, прислушиваясь к стуку и крикам.
— Займёшь того, что с факелом, — прошептал я.
— А ты?
— Двух других.
— Двоих?
— Управлюсь.
Он кивнул. Мы встали по обе стороны от парадной двери. Я откинул засов. Дверь открылась.
Трое. Как Виолетта сказала. Трое мужчин, грязных, пьяных, с дубинами. Один с факелом, рыжий, с бородой, вощёной, как у козла. Другой, маленький, кривоногий, с лицом, похожим на крысиную морду. Третий, большой, тучный, с животом, который выпирал из-под рубахи, как беременный.
— Не-а, — ответил рыжий. — Мы от епископа. Проверяем. Есть тут бабы? Золото? Вино? — Он шагнул вперёд. Факел осветил зал, тёмный, пустой, с пятнами на полу, где лежали тела. — Ого. Богато жили. Медичи, да? Знаем, знаем. Медичи богачи. — Он обернулся к своим. — Ищите.
Большой шагнул внутрь. Гвидо ударил.
Топор вошёл в шею, туда, где она соединяется с плечом. Мокрый, тяжёлый звук, как когда рубят дрова. Кровь брызнула, тёмная, в свете факела, и большой упал, как мешок, без крика, без звука, только воздух вышел из лёгких с хрипом, как из проколотого бурдюка.
Рыжий развернулся. Факел взметнулся. Я ударил посохом, снизу, в челюсть. Кость хрустнула. Рыжий
Страсть в беспамятстве.