Первая ночь в подвале Медичи. Мы ели. Копчёное мясо, жёсткое, солёное, с привкусом дыма и крови. Ячменная каша, которую Виолетта варила на маленьком жаровне, в железном котелке, который нашла в углу. Вино из бочки, красное, густое, терпкое, с запахом кожи и танина. Мы ели, как животные, молча, жадно, и еда была лучше любого причастия, которое я получал за сорок лет в Церкви.
После еды Клара показала мне тайник за камином. Не в подвале, наверху, в главном зале. Она поднялась одна, с фонарём, и вернулась с мешком, тяжёлым, со звоном. Остальное золото. Сто восемьдесят дукатов. Плюс то, что осталось от пяти, которые дала Виолетте. Итого сто восемьдесят два.
— Тела? — спросил Гвидо. — Наверху? Виолетта сказала, что в зале трое.
— Да, — ответила Клара. Лицо её было ровным, спокойным, но я видел, как дрогнула рука, когда она ставила мешок на стол. — Слуги. Джакомо, конюх. Паола, кухарка. И... Лоренцо. Управляющий. — Пауза. — Он учил меня читать. Первые буквы. «А», «Б», «В». — Она помолчала. — Нужно вынести их. Завтра. Днём. Нельзя жить в доме с мёртвыми.
— Я вынесу, — сказал Гвидо.
— Мы вынесем, — сказал я. — Вместе.
Лежали мы в первой комнате, на соломе, которую Виолетта натаскала из третьей. Вплотную, как сардины в бочке, как трупы в общей яме, только живые, тёплые, дышащие. Гвидо с одной стороны, я с другой, женщины между нами. Изабелла прижалась к Гвидо, Клара ко мне, Виолетта между ними, как прослойка, как клей, как сердце между лёгкими.
Я не спал. Слушал. Дыхание четверых, каждый со своим ритмом: Гвидо храпел, тихо, мерно; Изабелла дышала ровно, глубоко; Виолетта сопела, по детски; Клара дышала часто, поверхностно, как будто во сне бежала.
— Не спишь? — прошептала она.
— Нет.
— О чём думаешь?
— О Михаэле. Один, в монастыре. С лопатой.
— Он выбрал.
— Я знаю. Но чувствую себя предателем.
— Ты не предатель. Ты свидетель. Он сказал: слова остаются. Он прав. — Её рука нашла мою, в темноте, сжала. — Пиши, Лука. Сейчас. Пока не уснул. Пока помнишь.
Я встал. Тихо, стараясь не разбудить других. Перешёл в третью комнату. Зажёг свечу. Сел за стол. Перо, чернила, пергамент.
И написал то, что вы читаете.
Мы в подвале Медичи. Живые. Пятеро. В доме, где мертвы трое. В городе, где мертвы тысячи. Под небом, которое молчит. Но мы живы. И я пишу.
Михаэль остался. Лючия умерла. Бьянка спасена. Епископ идёт. Чума идёт. Время идёт. А я пишу.
****
ГЛАВА XIII
Anno Domini 1348, четырнадцатый день от начала хроники.
Мёртвых вынесли на рассвете.
Гвидо и я. Вдвоём. Наверх, в главный зал палаццо Медичи, где три тела лежали в темноте, раздутые, как бурдюки с вином. Джакомо, конюх, у двери, на боку, поджав колени, как спящий ребёнок, если бы не чёрные пятна, покрывавшие его шею и руки. Паола, кухарка, у очага, лицом вниз, в луже засохшей блевотины. Лоренцо, управляющий, за столом, в кресле, с пером в руке, как будто уснул за письмом. Бубон на его шее лопнул, и гной запёкся на воротнике, как жёлтый воротник из воска.
Я смотрел на Лоренцо и думал: вот он, писарь. Как я. Перо в руке. Чернила на пальцах. Только он не дописал, а я ещё пишу. В чём разница? В удаче? В милости Божьей? Нет. В случайности. Чума выбирает, как слепой стрелок: куда попадёт, туда попадёт.
Гвидо взял Джакомо за ноги. Я за плечи. Тело было тяжёлым, неестественно тяжёлым, как будто чума добавила
Оксана моя любовь