вес, заполнив каждую клетку гноем и тленом. Мы вынесли его через заднюю дверь, во двор, и положили у стены. Потом Паолу. Потом Лоренцо. Три тела в ряд, как дрова.
— Где хоронить? — спросил Гвидо. Лицо его было серым, но не от страха. От запаха. Запах был густой, сладковатый, как прокисший мёд, и он лип к коже, к волосам, к одежде, и не смывался.
— Здесь, — сказал я. — Во дворе. Яма. Как у Михаэля.
Мы копали. Два часа. Земля во дворе была мягче, чем на холме, и яма получилась глубокой, достаточной. Мы опустили тела, засыпали. Гвидо прочитал «Pater noster». Я не стал. Стоял и молчал, и смотрел на землю, которая принимала ещё троих.
Потом мы спустились в подвал. Помылись. Воды из колодца, холодной, чистой. Виолетта протянула нам полотенца, сухие, из льна, из запасов Клариного отца. Мы вытирались, и я чувствовал, как вода смывает не только грязь, но и что-то другое. Страх. Вину. Память о мёртвых, которая липла к коже сильнее, чем пот.
— Чисто, — сказала Изабелла. Она стояла в дверях, смотрела на нас. Гвидо полуобнажённый, худой, с рёбрами и мускулами. Я полуобнажённый, седой, с шрамами на спине. Два мужчины, мокрых, дрожащих, живых. — Чисто и голодно. Есть хотите?
— Хотим, — сказал Гвидо.
Она принесла кашу. Горячую, с маслом, с щепоткой соли. Мы ели. Молча. Жадно. И я чувствовал, как голод уступает место чему-то другому. Не сытости. Желанию. Живому, горячему, которое поднималось из живота, как тесто на дрожжах.
Изабелла чувствовала тоже. Я видел по её глазам, по тому, как она стояла, как смотрела. Она знала. Она всегда знала.
— Клара спит, — сказала она тихо. — Виолетта пошла за водой.
Гвидо поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на Изабеллу. В его глазах был вопрос, и ответ, и вызов, всё сразу, как в стакане, где смешали вино и воду.
— Идите, — сказал он. Голос хриплый. — Я посторожу.
Изабелла протянула руку. Не мне. Ему. Гвидо посмотрел на руку, потом на меня. Я кивнул. Он встал. Взял её за руку. Она повела его в третью комнату, к столу, к соломе, к свече, которая горела ровно, как маяк.
Я остался. Сидел в первой комнате, слушал, как капает вода с потолка, как скрипят ступени, как далеко, за стеной, воет собака. Долго. Минуту, пять, десять. Потом встал. И пошёл за ними.
Они были на соломе. Изабелла сидела верхом на Гвидо, рубаха задрана до пояса, бёдра голые, и она двигалась медленно, тяжело, как жернова. Гвидо лежал на спине, руки на её талии, голова откинута, глаза закрыты. Его член был внутри неё, и я видел, как она поднимается и опускается, как скользит по нему, мокрая, блестящая в свете свечи, и каждый раз, когда она опускалась, она издавала звук, негромкий, короткий, как от удара, и её грудь, полная, тяжёлая, качалась, и соски тёмные, набухшие, как ягоды.
Я стоял в дверях. Смотрел. Не двигался. Возбуждение поднималось, как прилив, как лихорадка, и я чувствовал его всем телом: в животе, в бёдрах, в горле. Не просто желание. Голод. Тот же голод, который я чувствовал, когда держал Лючию. Голод по живому.
Изабелла увидела меня. Не повернулась. Просто скосила глаза. И улыбнулась. Одной стороной рта. Как Лючия. И сказала, тихо, не останавливаясь:
— Иди сюда.
Я подошёл. Сел за их головами, на колени. Изабелла наклонилась ко мне, не переставая двигаться на Гвидо, и её губы нашли мои. Поцелуй. Влажный, горячий, с вкусом каши и вина. Её язык вошёл в мой рот, как в дом, где давно ждут,
На хате.