твёрдый, пульсирующий, — и сжала. — О. Монах не такой уж и мёртвый.
Она гладила меня — медленно, уверенно, как доят козу. Большой палец провёл по головке, размазывая каплю, которая выступила сверху. Я зарычал — тихо, сцепив зубы. Плевать на тишину. Плевать на спящую девочку. Плевать на Бога.
Я сдвинул её рубаху вверх. Она помогла — одним движением, как змея сбрасывает кожу. Тело её в свете свечи было белым, почти прозрачным — рёбра проступали, как клавиши органа, грудь маленькая, острая, соски тёмные, втянутые от холода или возбуждения. Между ног — треугольник чёрных волос, мокрый, блестящий, как мох после дождя.
Я наклонился и взял её сосок в рот. Вкус — соль, пот, и что-то ещё, что-то металлическое, как кровь. Она вцепилась мне в волосы, прижимая к себе. Я кусал — нежно сначала, потом сильнее, пока она не заскулила, как кошка в марте. Моя рука была между её ног, два пальца внутри, и я двигал ими, загибая вверх, нажимая на то место, от которого она дрожала всем телом.
Я лёг на неё. Она раздвинула ноги — широко, как могла, обхватив мои бёдра лодыжками. Я нашёл вход — мокрый, горячий, раскрытый — и толкнулся. Скользнул внутрь легко, как нож в масло. Она была тесной, несмотря на влагу, и мышцы её сжались вокруг меня, обхватили, втянули глубже.
Мы двигались медленно. Тихо. Это было не то, что в первый раз — не ярость, не зверство. Это было что-то другое. Отчаяние, может быть. Или нежность — если нежность может существовать между монахом и беглянкой на гниющей соломе, в двух шагах от спящего ребёнка и в двухстах шагах от ямы с трупами.
Каждый толчок я чувствовал её целиком — стенки её, пульс, дрожь. Она обняла меня за шею, прижалась лбом к моему лбу. Дыхание её было на моих губах — горячее, рваное. Она пахла жизнью. В этом городе, где всё гнило, она пахла жизнью, и это было чудом бльшим, чем все мощи святых.
— Не кончай в меня, — прошептала она вдруг. — Не в меня. Пожалуйста.
Я кивнул. Но тело моё уже не слушало. Я ускорился — бёдра двигались сами, как маятник, как колокол, который звонит по мёртвым. Она подмахивала мне, встречая каждый толчок, и пальцы её впивались в мою спину, в те самые царапины, что она оставила в первый раз, которые ещё не зажили.
Когда она кончила — а она кончила тихо, почти беззвучно, только глаза закатились и тело выгнулось, как лук, — я вынулся и излился ей на живот. Горячая белая струя легла на её кожу, как подпись на пергаменте. Она посмотрела вниз, провела пальцем по семени, поднесла к губам.
— Живое, — сказала она. — Горячее.
Потом вытерла живот краем рубахи и легла, прижавшись ко мне. Бьянка спала. Свеча догорала.
— Завтра я, может быть, умру, — сказала Лючия. — Пятно на скуле — это не просто тень, монах. Я знаю.
Я промолчал. Потому что знал тоже.
— Но сегодня, — продолжила она, — сегодня я была жива. Дважды. И это бльше, чем многие получают за всю жизнь.
Она уснула. Я сел писать. Перо скрипело по пергаменту. Свеча чадила, бросая тень на стену — тень, похожую на черта с длинным носом и кривой спиной.
А снаружи выли собаки. Они жрали трупы у стены. Я слышал хруст костей.
Господи, если Ты ещё слушаешь — а я знаю, что нет, — скажи мне: это Твой план? Это наказание? Или Ты просто ушёл, как
Демоны