— Двенадцать. Согласно Фоме Аквинскому[1]. Двенадцать. Не одиннадцать, не тринадцать. Двенадцать. — Она подняла глаза. Зелёные, с огнём на дне. — Представь. Человек провёл годы, думая об этом. Годы. Пока вокруг умирали люди. Пока голод, война, болезнь. Он сидел в келье и считал ангелов на игле. — Она закрыла трактат. Положила на стол. — Мы не лучше. Мы сидим в деревне и считаем зёрна ячменя. А вокруг умирает мир.
— Мы — не монахи-схоласты. Мы — люди.
— Люди тоже считают. Зёрна, дукаты, дни, трупы. — Она помолчала. — Ты считаешь слова.
— Да. Потому что слова — это единственное, что не кончается. Зёрна кончаются. Дукаты кончаются. Дни кончаются. Слова — нет.
— Глупый монах.
— Бывший монах.
— Бывший глупый монах. — Она улыбнулась. Встала. Потянулась. Рубаха задралась, обнажив полоску живота, белую, плоскую, с линией волосков, которая вела вниз, как тропа. Я смотрел. Она знала, что я смотрю. Не одёрнула. Повернулась. Вышла.
Я писал. О дожде. О Бенедетто, который проиграл в кости и рассказал о жене. Об Анджело, который молчал. О Лукреции, которая смотрела на капли. О Паоло, который держал Франческо на коленях. О старой Беатриче, которая спала. О Виолетте и Джулии, которые варили суп. О Кларе, которая считала ангелов на игле и выходила, обнажив полоску живота. О Гвидо, который чинил башмак. О скрипе иглы, который был сердцем деревни.
Записывай, Лука. О дожде, который запер нас, как чума. О людях, которые сидят и ждут. О том, как ждут — кто с иглой, кто с костями, кто с трактатом об ангелах, кто с окном и каплями. О том, как ожидание — это тоже жизнь. Может, единственная, которая осталась.
На четвёртый день дождь кончился.
Утром. Внезапно, как начался. Небо раскрылось, как ладонь, и солнце хлынуло, тёплое, золотое, как вино, и земля задымилась, пар поднялся от крыш, от полей, от дороги, и мир стал мокрым, блестящим, новым, как будто его вымыли и повесили сушить.
Вышли. Все. Как закдюченные, которых выпустили. Дышали. Глубоко, жадно, как будто воздух был вином. Дети — Паоло и Франческо — бегали по двору, по лужам, брызгали, смеялись. Франческо, которому было два года и который не ходил три дня, побежал и упал, и Паоло поднял его, и они побежали дальше, и их смех был музыкой, которая не нуждалась в нотах.
Гвидо вышел с топором. Проверил забор. Дождь повредил два пролёта: жерди покосились, камни осели. Он чинил. Молча, методично, как всегда. Никколо помогал. Они работали рядом, и я видел, как между ними возникло что-то, чего не было раньше: молчаливая дружба двух мужчин, которые умеют работать руками и не умеют говорить словами. Гвидо — сапожник, Никколо — крестьянин. Оба — мужчины, которые строят, чинят, копают, потому что строить и чинить — единственное, что имеет смысл, когда мир рушится.
Бенедетто подошёл ко мне. Лицо его было обеспокоенным. Не испуганным. Обеспокоенным. Как у купца, который видит, что товар портится.
— Лука, — сказал он. — Нужно поговорить.
— Говори.
— Не здесь. — Он кивнул в сторону, за дом, где никто не слышал.
Мы отошли. Бенедетто стоял, переступая с ноги на ногу, как человек, который не знает, как начать.
— Еда, — сказал он наконец.
— Что?
— Еда. Её мало. На четырнадцать ртов — мало. Мука кончится через неделю. Груши гниют. Орехи — на три дня. Коза даёт молоко, но мало. Не хватает. — Он помолчал. — Я торговец, Лука. Я умею считать. Мы не протянем месяц.
Я знал. Давно знал. Но слушал, потому что Бенедетто говорил вслух то, что я думал
Любовник.