— Две группы, — сказал я. — Бенедетто, Анджело, Никколо — на юг, к Сан-Джиминьяно. Обходят деревни, ищут еду. Мы с Кларой — дальше, в Сиену. Рынки, торговцы. Золото.
— Нет, — сказал Гвидо. — Не пойдёшь.
— Пойду.
— Ты нужен здесь. Пишешь. Хроника.
— Хроника подождёт три дня.
— Хроника — единственное, что останется. Ты сам говорил.
— Клара идёт. Одна не пущу.
— Тогда не пускай. Пусть не идёт.
— Гвидо, — сказала Клара. Голос стальной. — Я иду. С Лукой или без. Реши, что важнее: два человека в пути или один.
Гвидо ударил кулаком по столу. Лепёшки подпрыгнули. Кувшин звякнул. Виолетта не вздрогнула. Я — нет. Клара — нет. Мы привыкли к ударам. Кулак по столу, топор по шее, чума по телу. Удары —нормально.
— Три дня, — сказал Гвидо. Сквозь зубы. — Три дня. Если не вернётесь — я приду. С топором. И никого не пощажу.
— Три дня, — подтвердила Клара.
— Возьмите оружие.
— Возьмём.
— И не ебитесь по дороге. Время теряете.
Клара усмехнулась. Я — нет. Гвидо — нет. Виолетта — улыбнулась, тонко, едва заметно, как тень на стене.
— Три дня, — повторил Гвидо. Встал. Ушёл. С топором. Как всегда.
Вечером я собирал вещи. Пергамент — пять листов, на всякий случай. Чернила — в маленьком флаконе, который Виолетта нашла в погребе. Перо — запасное. Ряса, капюшон, посох. Нож. Пять дукатов в кошельке. Остальное золото — Клара, в мешочке на поясе, под платьем.
Клара пришла. Молча. Села рядом. Смотрела, как я собираю.
— Лука.
— Да.
— Если мы умрём...
— Не умрём.
— Если. — Голос тихий, ровный. Не страх. Подготовка. — Если умрём, хроника останется. Здесь. В деревне. Гвидо сохранит. Или Виолетта. Или кто-то. Найдут. Прочтут.
— Прочтут.
— И будут знать. Что мы были. Что мы шли. Что мы не сдались. — Она легла рядом. На солому, рядом со мной, и её тело было тёплым, мягким, живым. — Обними меня.
Я обнял. Не как любовник. Как человек, который обнимает другого человека, потому что ночь темна, а путь долог, и завтра может не быть. Она прижалась ко мне, и её дыхание было ровным, и её сердце билось, и я чувствовал его, быстрое, сильное, живое, и я думал: вот оно. Вот что осталось. Не Бог, не молитва, не церковь. Вот это. Два тела, которые держатся друг за друга, в темноте, перед дорогой, перед смертью, перед чем-то, чего не знают. Два тела. Одна жизнь.
— Завтра, — прошептала она.
— Завтра.
Мы не занимались любовью. Не потому что не хотели. Потому что не нужно. Было другое. Ближе. Тише. Объятие, которое было всем: прощанием, обещанием, молитвой, хроникой. Два тела, которые спали, переплетённые, как корни дерева, и сон их был одним, и дыхание было одним, и утро было одним.
Записывай, Лука. О дожде, который шёл три дня и кончился. О Бенедетто, который считал зёрна и говорил правду. Об Анджело, который плакал в руках Виолетты и утром пошёл работать. О Гвидо, который ударил кулаком по столу и сказал «три дня». О Кларе, которая лежала рядом и не просила секса, а просила объятия. О том, как иногда объятие — это больше, чем секс. Больше, чем слова. Больше, чем всё. О том, как завтра — дорога. Сиена. Еда. Жизнь. Или смерть. Но дорога. Движение. Вперед. Не назад. Не в сторону. Вперед.
Чума подступала. Голод подступал. Завтра — дорога. Но сегодня — ночь. Объятие. Тишина. Дыхание. Жизнь.
Пишу.
****
ГЛАВА XX
Anno Domini 1348, двадцать седьмой день от начала хроники.
Вышли на рассвете.
Деревня спала. Только Гвидо стоял у забора, как скала,
Петя и онанизм