пергамент был в мешке, а руки были заняты посохом.
На обочине — труп. Мужчина, пожилой, в одежде паломника[2], с ракушкой Святого Иакова[3] на шляпе. Лежал на спине, руки сложены на груди, как у мумии. Лицо — высохшее, как пергамент, с открытым ртом, с зубами, которые оскалились. Глаза — открыты, пусты, как окна покинутого дома. Он шёл в Сантьяго-де-Компостела[4], к святыне, за исцелением, за прощением, за чудом. И умер. На дороге. Один. Без чуда.
Клара остановилась. Посмотрела. Достала из мешка камень. Положила ему на глаза. Тихо, без слов. Жест, который не был молитвой, не был ритуалом, был просто жестом человека, который даёт мёртвому покой, потому что больше дать нечего.
— Идём, — сказала она.
К полудню остановились. У ручья, который бежал между олив, холодный, чистый, с водой, которая пахла камнем и тиной. Сели. В тени. Пили. Ели лепёшки, сыр, который был солёным, твёрдым, как дерево, но вкусным, как всё, что ешь после пяти часов ходьбы.
Клара сидела напротив. Платье задрано до колен, ноги в ручье, мокрые, белые, с пальцами, которые подрагивали от холода. Она была красивой. Не той красотой, которая в церквах и на фресках, холодной, отстранённой, как мрамор. Другой. Живой. Пот блестел на её ключицах, и рубаха прилипла к груди, и соски проступали, тёмные, как ягоды, и я смотрел, и голод, который я чувствовал, был не голодом живота.
— Ты смотришь, — сказала она. Не открывая глаз.
— Да.
— На что?
— На тебя. На ноги. На ручей. На то, как вода блестит на твоей коже.
— Ты монах.
— Бывший.
— Бывшие монахи смотрят ещё хуже. Потому что знают, что грех, и смотрят всё равно. — Она открыла глаза. Зелёные, тёмные, с огнём на дне. — Или не смотрят. Потому что боятся.
— Я не боюсь.
— Знаю. — Пауза. — Я тоже не боюсь. — Она вынула ноги из ручья. Положила на траву. Колени согнуты, платье задрано, и между бёдер — тень, тёплая, тёмная, как ночь между холмами. — Давно не было.
— Что?
— Тебя. Давно. С того раза, на траве, ночью. — Она помолчала. — Я думала, ты не хочешь.
— Хочу.
— Знаю. Вижу. — Она кивнула на мой пах, где ряса не могла скрыть того, что было очевидно. — Вопрос не в «хочешь». Вопрос в «сейчас».
— Сейчас?
— Сейчас. Здесь. На траве. У ручья. Под оливами. — Она встала. Подошла. Встала передо мной, и платье её касалось моих колен, и от неё пахло потом, и вином, и женщиной, и жизнью. — Потому что завтра, может, не будет. Послезавтра, может, не будет. А сейчас — есть. Ты. Я. Трава. Вода. — Она наклонилась. Её губы — у моего уха. Дыхание горячее, с запахом сыра и вина. — И я хочу тебя. Сейчас. Не потом. Не завтра. Сейчас.
Её губы нашли мои.
Не поцелуй. Нападение. Жадное, быстрое, как у голодного, который хватает хлеб. Её язык вошёл в мой рот, как вор в дом, и я ответил, и мои руки легли ей на бёдра, под платье, и кожа её была гладкой, тёплой, как нагретый камень, и мышцы под кожей напрягались, как струны.
Она толкнула меня. На спину, на траву, мокрую, прохладную. Села верхом. Платье задралось до талии, и под ним — ничего, и я видел её, всю: бёдра, белые, сильные, живот, плоский, с линией волосков, и ниже — тёмный треугольник, мокрый, блестящий, как мох после дождя. Она была готова. Давно. С того взгляда у ручья. Может, с утра. Может, с ночи, когда лежала рядом, и не просила, и
Панель. Машка. (ч. 18) (Отрывок)