с топором, с лицом, высеченным из камня. Он кивнул. Я кивнул. Клара поцеловала его в щёку. Быстро, сухо, как сестра целует брата. Он не ответил. Но не отстранился. И в этом было его благословение, его «возвращайтесь», его «я буду ждать».
Виолетта вышла. Молча. Протянула мне свёрток: лепёшки, сыр, фляга с вином. Потом протянула Кларе плащ, плотный, шерстяной, который нашла в сундуке. Клара накинула. Виолетта посмотрела на нас, и в тёмно-медовых глазах её было то, чего я не видел раньше: беспокойство. Не страх. Беспокойство. Тихое, глубокое, как вода подо льдом.
— Три дня, — сказала она.
— Три дня, — ответила Клара.
— Если четыре — я приду.
— Не придёшь. Ты нужна здесь.
— Приду. — Голос тихий, ровный, стальной. Не Кларина сталь. Другая. Южная. Горячая. — С ножом. И найду.
Клара улыбнулась. Виолетта не улыбнулась. Они стояли, две женщины, и между ними была та связь, которая рождается не в постели, не в разговоре, а в общем деле, в общем страхе, в общей боли. Связь, которая сильнее крови.
Мы ушли. По тропе, через поле, мимо виноградника, на юг. Солнце встало, красное, как рана, и роса блестела на траве, как бисер, и мир был чистым, мокрым, новым, как будто дождь смыл не только грязь, но и чуму, и смерть, и молчание Господа.
Шли быстро. Клара — впереди, уверенно, как кошка, которая знает дорогу. Я — за ней, с посохом, с мешком, с пергаментом, который лежал сверху, как талисман. Дорога была грунтовой, узкой, между полями, и на полях — ничего. Ни людей, ни скота, ни труда. Только трава, высокая, дикая, которая росла там, где должны были расти пшеница и ячмень, и росла так, как будто ей никто не мешал, потому что ей никто не мешал. Крестьяне мертвы. Поля свободны. Трава праздновала.
— К Сиене — два дня пешком, — сказала Клара, не оборачиваясь. — Если идти без остановок. К вечеру будем в Поджибонси[1]. Переночуем. Утром — в Сиену. Рынок. Купим. Назад.
— Поджибонси — город.
— Был город. Сейчас — не знаю. Может, жив. Может, нет. Увидим.
— Если мёртв?
— Тогда ночуем в поле. Под открытым небом. — Она обернулась. Улыбнулась. Тонко, как трещина на льду. — Ты монах, Лука. Привык спать на камнях.
— Бывший монах.
— Бывшие монахи спят ещё хуже. Потому что помнят, каково было на камнях, и знают, что может быть лучше.
Я усмехнулся. Она — нет. Она шла, и бёдра её качались под платьем, мерно, тяжело, как маятник, и коса лежала на спине, чёрная, как змея, и я смотрел, и возбуждение поднималось, тихое, как прилив, как лихорадка, как жизнь.
Через час вышли на дорогу. Настоящую, мощёную, римскую, которая шла от Флоренции к Сиене, прямая, как стрела, между холмами, покрытыми оливами и кипарисами. Дорога была пуста. Никаких телег, никаких путников, никаких торговцев. Только камни, трава между ними, и тишина, которая была оглушительной, как бой колокола в пустой церкви.
— Обычно, — сказала Клара, — эта дорога была полна. Телеги, лошади, люди. Торговцы, паломники, солдаты. От Флоренции до Сиены — два дня, и каждый день — сотни людей. — Она помолчала. — Сейчас — никого. Как будто вымерли. Все. До единого.
— Может, не все.
— Может. — Она не повернулась. — Но похоже.
Мы шли. Час, два, три. Солнце поднималось, жарило, и пот лился, и ряса промокла, и Кларин плащ снят, и платье прилипло к телу, и я видел её силуэт: плечи, талию, бёдра, и каждый изгиб был как слово, которое я хотел записать, но не мог, потому что
Записки современной московской дамы. Часть I. Честь рекламного агенства