тёплым, и её дыхание было ровным, и я знал, что завтра — Сиена, рынок, зерно, масло, соль. Жизнь. Еда. Будущее.
А сейчас — ночь. Огонь. Солома. Тишина, в которой слышно дыхание живого города, и лай собаки, и смех ребёнка, и скрип телеги, и все эти звуки были музыкой, которая не нуждалась в нотах, потому что она была жизнью, и жизнь была музыкой, и я писал, при свече, на пергаменте, который лежал на коленях, и слова лились, как вода из источника.
Записывай, Лука. О ручье, у которого ты лежал с Кларой. О её рте, горячем, влажном, который взял тебя, как ребёнок берёт грудь. О том, как она сидела верхом, и её бёдра качались, как маятник, и её стоны были музыкой. О том, как ты взял её сзади, и она кричала в траву, и её пальцы впивались в землю. О том, как ты вошёл в неё — туда, в запретное, в тайное, — и она сказала «да», и «дальше», и «медленно», и каждый миллиметр был словом, которое не существовало, но которое было правдивее всех слов, которые существовали. О том, как она кончила, и её тело содрогалось, и мышцы сжимались, и она кричала, и крик был вызовом смерти, которая стояла за оливами. О том, как вы лежали потом, на траве, и она улыбнулась, по-настоящему, впервые, и улыбка была красивее Флоренции, красивее неба.
А потом — дорога. Поджибонси. Живой город. Хлеб, сыр, вино. Люди. Дети. Собаки. Жизнь. Записывай, потому что жизнь — это не только плоть и стон. Жизнь — это хлеб, который пекут, и собака, которая лает, и ребёнок, который смеётся, и старик с одним глазом, который кусает золотой и кивает: «Медичи. Хорошо».
И записывай о второй группе. О Бенедетто, Анджело, Никколо. Трое мужчин, которые ушли на юг, искать еду. Я не знаю, что с ними. Не знаю, нашли ли, вернулись ли, живы ли. Но я записываю их имена, чтобы кто-то знал, что они были. Что они вышли. Что они искали. Бенедетто, торговец сукном. Анджело, его сын, который молчал и плакал. Никколо, крестьянин из Сан-Джиминьяно, который ел коровий навоз и выжил. Три имени. Три человека. Три тени на дороге, которая ведёт на юг.
Завтра — Сиена. Рынок. Золото. Еда. Жизнь. Послезавтра — назад. Деревня. Гвидо. Виолетта. Изабелла. Все. Двенадцать душ, которые ждут. Которые верят. Которые живут.
Чума подступала. Но мы шли. По дороге. На юг. Навстречу жизни. И я писал. Всегда писал. На пергаменте, на траве, на коже Клары, на воздухе, на небе. Писал. Потому что слова — единственное, что остаётся. Единственное, что бьёт чуму. Единственное, что не умирает.
Пишу.
***
ГЛАВА XXI
Anno Domini 1348, двадцать восьмой день от начала хроники.
Сиена встретила нас колоколом.
Не похоронным, не чумным. Утренним. Обычным. Колокол, который звонил к заутрене, как звонил сто лет, двести, триста. Звук плыл над городом, над черепичными крышами, над башнями, над площадью, которая была самой красивой площадью в мире, пока я не увидел её. Пьяцца дель Кампо[1]. Раковина. Огромная, изогнутая, как ладонь, которая держит небо. Внизу — камень, рыжий, коричневый, белый, как полосатая ткань. Вверху — небо, голубое, чистое, как глаз ребёнка. И колокол. Звонил. Как будто чумы не было. Как будто мир не рушился. Как будто Флоренция, в двух днях пути, не гнила заживо.
— Красиво, — сказал я.
— Красивее Флоренции, — ответила Клара. Голос ровный, но я слышал в нём трещину. Не от боли. От узнавания. Она была здесь раньше. Может, с отцом. Может, с учителем-доминиканцем, который учил её латыни и не
Новые страсти в семейной паре