нёс зерно. Молча. Не жаловался. Всё шёл, нёс, молчал. Но... — Бенедетто посмотрел на Анджело, который сидел в углу, молчаливый, как всегда, но с лицом, которое было не пустым, а тихим. Тихим по-другому. Не мёртвая тишина. Живая. — Он разговаривал. С Никколо. Мало. Но разговаривал. О полях. О урожае. О дожде. О курах. О простых вещах. И Никколо отвечал. И они говорили, и Анджело... — Бенедетто замолчал. Глаза мокрые. — Анджело улыбнулся. Один раз. Когда петух клюнул его в палец. Он посмотрел на палец, потом на петуха, и улыбнулся. Первый раз с тех пор, как... — Он не договорил. Не нужно было.
Я посмотрел на Анджело. Он сидел, молчал, и лицо его было тихим, и в тёмных глазах, которые были пустыми, как колодцы, теперь была вода. Глубокая, тёмная, но вода. И на дне — отражение. Петух, который клюнул в палец. И улыбка, которая появилась, как первая зелень после зимы.
— Ещё, — сказал Бенедетто. — В одной деревне, в пятнадцати милях к югу, нашли людей. Семья. Четверо. Муж, жена, двое детей. Здоровые. Заперлись в доме, с запасами. Не открывали. Мы стучали. Долго. Не открывали. Потом — окно. На втором этаже. Женщина. Посмотрела. Оценила. Спросила: «Чума?» Мы сказали: «Нет». Она открыла. — Бенедетто помолчал. — Они дали нам хлеба и воды. Мы дали им соли. Обмен. Торговля. Без денег. Без золота. Хлеб за соль. Жизнь за жизнь.
— Имя? — спросила Клара.
— Какое?
— Семьи. Имя.
— Барди. Ферма. Виноградник. Огород. Куры, козы. — Бенедетто посмотрел на меня. — Они сказали: если придёт ещё чума, приходите к ним. Примут. Не откажут.
— Запомню, — сказал я.
— Запиши, — поправил Бенедетто. — Ты ведь записываешь?
Я кивнул. Запишу. Барди. Ферма. Виноградник. Огород. Хлеб за соль. Жизнь за жизнь.
Вечером деревня праздновала. Не потому что был повод. Потому что были все. Все вернулись. Все живы. Две группы, две дороги, два направления. И обе — домой. Домой, где огонь горел, и куры кудахтали в сарае, и коза давала молоко, и Паоло вырезал деревяшки, и Франческо смеялся, и старая Беатриче спала, и Лукреция смотрела на закат, и Изабелла молола зерно, и Гвидо чинил забор, и Никколо ловил кур, и Анджело улыбался, один раз, потому что петух клюнул его в палец, и это было смешно, и жизнь была смешной, и смерть была смешной, и всё было смешно, если смотреть с правильного угла.
Клара сидела у огня, и в руках у неё была кукла. Маленькая, тряпичная, с нитяными волосами, с глазами-пятнами. Кукла из мёртвого дома, из пустой колыбели, из комнаты, где ребёнок умер голодом, пока мать умирала у лестницы, и крысы жрали их обеих, и сдыхали, и всё, что осталось, — кукла. Клара держала её, как держат реликвию, как держат память, и её пальцы, тонкие, с мозолями, поглаживали тряпичные волосы, и лицо её было тихим, не стальным, не огненным, тихим, как вода на дне колодца.
— Клара, — сказала Изабелла. — Что это?
— Кукла, — ответила Клара. — Чужая. Мёртвой девочки. — Пауза. — Я взяла. Не могла оставить.
Изабелла посмотрела на куклу. Потом на Клару. Потом снова на куклу. Протянула руку. Коснулась. Тонко, осторожно, как трогают рану.
— Как её звали?
— Не знаю. Мать не написала. Только: «Дочь. Одна. Бог, за что». — Клара помолчала. — Я назвала её. Куклу. Лючия.
Тишина. Огонь трещал. Тени плясали. Все слышали. Все знали имя. Лючия. Первая Лючия, которая умерла на соломе в подвале монастыря, с бубонами и со смехом, который был кашлем.
Как соблазнить девушку. Практически пособие.