«Клара». Слушай. — Она повернулась. Зелёные глаза, мокрые. Не слёзы. Влага, которая стояла и не проливалась, как вода в чаше, которая полна, но не переливается. — Я взяла куклу, потому что не могла оставить. Потому что кукла — это последнее, что осталось от девочки. От её рук, её глаз, её жизни. Кто-то сделал эту куклу. Может, мать. Может, сама девочка, если была постарше. Кто-то любил эту куклу. И кукла осталась, а девочка нет. — Пауза. — Это неправильно. Кукла без ребёнка. Это... как слово без голоса. Как перо без чернил. Как тело без души.
— Поэтому ты назвала её.
— Да. Лючия. Имя даёт душу. Даже кукле. Даже тряпке. Имя — это душа. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Быстро, грубо, как мужчина. — Запиши. Пожалуйста. Что девочка была. Что она жила. Что у неё была кукла, и мать, и колыбель, и комната, и жизнь. И всё исчезло. Но кукла осталась. И имя. И слово. Запиши.
— Записываю. Сейчас. Здесь.
— Хорошо. — Она закрыла глаза. Откинулась назад, на стену. — Хорошо.
Молчали. Долго. Огонь догорал. Тени длиннели. Мир спал, и мы спали, не спали, были, не были, и между «были» и «не были» стояло слово, которое я писал, и кукла, которая лежала на соломе, и имя, которое не умирало.
Потом Клара открыла глаза. Посмотрела на меня. И в зелёных глазах её не было ни стали, ни огня, ни слёз. Было то, чему я не мог дать имени. Тёплое, тихое, глубокое, как колодец, на дне которого — не вода, а свет.
— Лука.
— Да.
— Я боюсь.
— Опять?
— Всегда. — Она помолчала. — Но не так. Не как раньше. Раньше я боялась смерти. Чумы. Завтра. Сейчас боюсь другого.
— Чего?
— Потери. Не смерти. Потери. — Она показала на дом, на огонь, на спящих, на ночь. — Всего. Всех. Боюсь, что завтра придёт чума, и всё исчезнет. Не тела. Тела неважно. Это. Это важно. Связь. Нить. Паутина, которую мы сплели, из соломы и грязи, из каш и вин, из смеха и слёз, из секса и слов. Паутина, которая держит нас. Боюсь, что она порвётся.
— Порвётся, сплетём новую.
— Из чего? Людей не хватает.
— Хватает. — Я показал на неё. На себя. На спящих. — Пока есть двое, есть нить. Пока есть нить, есть паутина. Пока есть паутина, есть жизнь.
— Ты оптимист.
— Нет. Я писарь. Писари всегда оптимисты. Потому что верят, что слова останутся. А если слова остаются, значит, жизнь была. И если жизнь была, значит, она есть. И будет.
Она молчала. Долго. Огонь потрескивал. Тени плясали. Где-то далеко, за холмом, выла собака. Или не собака. Не важно.
— Обними меня, — сказала она.
Я обнял. Как тогда, перед дорогой. Не как любовник. Как человек. Она прижалась, и её тело было тёплым, и её сердце билось, быстрое, сильное, живое, и я держал её, и она держала меня, и мы сидели у огня, и ночь была длинной, и мир был большим, и чума была где-то, и смерть была где-то, но здесь, у огня, их не было. Здесь были только мы.
— Лука.
— Да.
— Ты вернёшься к Богу?
— Нет.
— Почему?
— Потому что Бог не пришёл ко мне. Ты пришла. Виолетта пришла. Гвидо пришёл. Михаэль пришёл. Лючия пришла. Все, кто пришёл, — люди. Не Бог. Люди. — Я помолчал. — Если Бог вернётся, я буду здесь. Но я не жду. Я пишу. И обнимаю. И живу.
Она закрыла глаза. Уснула. На моём плече, как ребёнок, как женщина, как человек,
Солдат