он. Голос хриплый, сорванный, как у человека, который долго не пил. — Ищу пристанища. Один. Ранен. Голоден. Не чума. — Он показал ногу. — Порез. Упал. На дороге. Камни.
— Имя? — спросил я.
— Брат Франческо. Доминиканец. Из монастыря Санта-Мария-Новелла.
Я вздрогнул. Санта-Мария-Новелла. Монастырь, куда я отвёл Бьянку. Монастырь, где были сёстры. Монастырь, который был, когда мы ушли, последним оплотом порядка во Флоренции.
— Жив? Монастырь?
— Жив. Пока. — Брат Франческо опустился на землю. Сел, тяжело, как старик, хотя был молод, может, тридцати лет. Лицо худое, обгоревшее, с тонзурой, которая заросла, потому что некому было брить. Глаза — карие, глубокие, с тем выражением, которое я знал по Джованни, по Михаэлю, по себе: глаза человека, который видел слишком много и не может перестать видеть. — Чума ослабела. Во Флоренции. Не ушла, но ослабла. Умирают меньше. Может, десяток в день. Были сотни. — Он помолчал. — Но город — могила. Треть населения. Может, половина. Точные числа не знает никто, потому что считать некому. Счётчики мертвы.
— Сёстры? — спросил я. — Санта-Мария-Новелла? Бьянка? Девочка, которую я привёл?
— Бьянка, — повторил брат Франческо. Посмотрел на меня. — Бьянка. Да. Помню. Маленькая. Испуганная. Сёстры взяли. Она жива. Была, когда я уходил. Здорова. — Пауза. — Я ушёл три дня назад. Епископ приказал: идти по монастырям, описать имущество, доложить. Я шёл к Святому Августину. Не дошёл. Упал. Ногу. — Он показал. — Лежал в канаве. Два дня. Потом поднялся. Пошёл на юг. Увидел дым. Ваш огонь. Пришёл.
— Михаэль? — спросил я. Голос сдавило, как тисками. — Брат Михаэль? В монастыре?
Брат Франческо посмотрел на меня. Долго. И я увидел в его глазах то, что не хотел видеть. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца.
— Мёртв, — сказал он.
Одно слово. Короткое, как удар. Как топор по шее. Как камень, который падает в колодец и не достигает дна.
— Когда?
— Неделю назад. Может, больше. Я не был там. Мне рассказали. Братья, которые пришли из Санта-Мария-Новелла, чтобы заменить умерших. Они нашли его. В дворе. С лопатой. — Пауза. — Он копал. До конца. Траншея, вокруг монастыря. Глубокая, ровная. Он копал, и копал, и упал, и не встал. — Брат Франческо перекрестился. — Они похоронили его. В его же траншее. Он выкопал себе могилу и лёг в неё. Может, так и хотел.
Я стоял. Слушал. Слова шли, и я слышал, и не слышал, и мир стал тихим, очень тихим, как будто кто-то выкрутил звук, и осталось только гудение, как в улье, и ноги стали ватными, и рука, которая держала посох, разжалась, и посох упал, и я не поднял.
Михаэль. Шестьдесят один год. Три эпидемии. Лопата. Траншея. Могила, которую он выкопал сам. Лёг в неё. Может, так и хотел. Может, устал. Может, решил: хватит. Достаточно ям. Достаточно мёртвых. Достаточно. Лёг и закрыл глаза.
— Лука, — сказала Клара. Она подошла. Молча. Взяла мою руку. Сжала. — Лука.
— Я в порядке, — сказал я. Не врал. Не был в порядке. Но говорил, потому что слова — это жизнь, и пока я говорю, я живу, а Михаэль — мёртв, и я не могу позволить себе умереть вместе с ним, потому что обещал. Писать. Пока есть чернила. Пока есть пергамент. Пока есть рука, которая держит перо.
— Расскажи, — сказал я брату Франческо. — Всё. Как было.
Он рассказал. Сидя на земле, у забора, с раненой ногой, с хриплым голосом. О монастыре Святого Августина, который нашли братья из Санта-Мария-Новелла. О Михаэле, который встретил их
алгебра