жизнь — это «может быть», и «может быть» — это больше, чем «нет», и больше, чем «да», и больше, чем тишина Господа, которая не кончается.
Михаэль мёртв. Лючия мертва. Джованни мёртв. Томазо мёртв. Бенедикт мёртв. Приор Антонио мёртв. Тысячи, десятки тысяч мертвы. Но мы — живы. Пятнадцать. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один монах, который не знает, что делать с жизнью. И один писарь, который пишет. Всегда пишет. Одной рукой, потому что другой держит женщину. И это — достаточно. И это — жизнь. И это — «может быть».
Пишу.
***
ГЛАВА XXIII
Anno Domini 1348, тридцать пятый день от начала хроники.
Осень пришла.
Не та, которую отмечают в церковных книгах равноденствием солнца. Настоящая. Воздух стал другим. Не холодным, нет. Другим. Прозрачным, как стекло, и острым, как нож, и пах он не летом, не пылью и не травой, а чем-то новым, что было запахом увядания, но не смерти. Увядание и смерть — разные вещи. Смерть — это конец. Увядание — это подготовка. Деревья готовились. Сбрасывали листья, жёлтые, красные, как кровь и золото, и листья ложились на землю, как ковёр, и земля принимала их, как принимала всё: молча, терпеливо, без вопросов.
Виноградник, который был нашим, одичавший, заросший, с гроздьями, которые никто не собирал, наконец отдал всё. Виолетта собрала. С Никколо, с Анджело, с Паоло, который бегал между рядами, срывал ягоды и ел, и его рот был фиолетовым, как у мертвеца, и он смеялся, и смех был фиолетовым, как ягоды. Виолетта давила. Ногами, в чане, который нашли в погребе второго дома, и ноги её, босые, смуглые, были фиолетовыми по щиколотку, и она давила, и сок лился, и пах вином, и пах осенью, и пах жизнью, которая не спрашивает разрешения.
— Через месяц будет вино, — сказала она. Как аптекарь, который назначает дату выздоровления. Точно, без сомнений.
Брат Франческо прижился. Не сразу, не в один день. Медленно, как приживается пересаженное дерево, которое не знает новой почвы и боится, что корни не найдут воду. Он был монахом, доминиканцем, двадцать лет в ордене, и жизнь без ордена, без устава, без колокола, который зовёт к молитве, была для него как жизнь без воздуха. Он задыхался. Я видел. По утрам он вставал раньше всех, становился на колени, лицом к востоку, и шептал. Часы. «Officium Divinum»[1]. Утренние молитвы, которые он знал наизусть, которые были вшиты в его тело, как сухожилия в кости. Он шептал, и губы его шевелились, и тело его качалось, вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, и я смотрел и думал: вот человек, который молится, потому что не умеет не молиться. Как я не умею не писать. Как Виолетта не умеет не кормить. Как Гвидо не умеет не строить. Каждый из нас — функция. Каждый — инструмент. Каждый — молитва, только разной формы.
Но жизнь брала своё. Брат Франческо ремонтировал крышу первого дома, которая текла после дождей. Он колол дрова. Он носил воду. Он помогал Никколо в огороде, и руки его, которые двадцать лет держали только перо и чётки, покрывались мозолями, и мозоли были новыми, свежими, розовыми, как раны, которые заживают. И каждое утро, после молитвы, он подходил ко мне, и садился рядом, и спрашивал:
— Что ты пишешь?
— Хронику.
— О чём?
— О всех. О тебе. О нас. О чуме. О жизни.
— Можно прочитать?
— Можно.
Он читал. Каждый день. По странице, по две. Медленно, шевеля губами, как Клара, как старая Беатриче. Останавливался. Перечитывал. Иногда закрывал глаза, и я видел, как его лицо меняется: боль,
Оля и Ксюша