у ворот. Один. С лопатой. О двух новичках, которые пришли раньше, сиенцах. Один умер. Второй остался, помогал Михаэлю копать. О шестерых бандитах у ворот, которые пришли, когда узнали, что монастырь пуст. Михаэль вышел. Один. С лопатой. Не с топором, не с мечом. С лопатой. И они ушли. Не потому что испугались лопаты. Потому что испугались глаз. Глаз старого монаха, который выкопал сорок ям и не боится сорок первой.
— Он продержался неделю, — говорил брат Франческо. — Может, две. Брат Ансельмо, сиенец, который остался, говорил: он не ел. Не спал. Копал. Пил воду. Копал. Молился. Иногда. Тихо. Не «De profundis». Другое. Что-то своё. Ансельмо не слышал слов. — Пауза. — А потом упал. Ансельмо побежал к нему. Поздно. Сердце. Может, голод. Может, усталость. Может, время. — Он перекрестился. — Епископ прислал людей. Описали. Очистили. Ансельмо остался. Один. В монастыре. Ждёт.
— Чего ждёт?
— Приказа. Людей. Бога. — Брат Франческо усмехнулся. Горько, как незрелый виноград. — Я думаю, Бога. Но Бог не приходит. Люди — может быть. Приказ — точно.
Я слушал. Записывал. В голове, потому что пергамент был в доме, а я не мог двигаться, не мог идти, не мог взять перо, потому что руки дрожали, и ноги дрожали, и мир дрожал, и единственное, что не дрожало, — Кларина рука, которая держала мою, крепко, как якорь.
Михаэль. Последний разговор. На скамье, у колодца. Солнце. Хлеб. «Я пережил три эпидемии. Может, переживу и четвёртую.» Не пережил. Но не сдался. Не убежал. Не сломался. Копал. До конца. Траншея, которая была дренажем, которая была ров, которая была могилой. Он копал, и копал, и упал, и лёг, и земля приняла его, как принимала всех, кого он хоронил. Справедливо. Ровно. Без слов.
Записывай, Лука. О Михаэле. О шести одному, который вышел с лопатой. О траншее, которая стала могилой. О глазах, которые испугали бандитов. О молитве, которую никто не слышал. О сердце, которое остановилось, потому что устало. О человеке, который не потерял веры. Не в Бога. В людей. В людей, которые ебутся в подвалах, пока город гниёт. В людей, которые делят хлеб с незнакомцами. В людей, которые копают ямы для мёртвых девочек из камышей. В людей, которые пишут хроники вместо молитв. Запиши. Слово в слово. Прочти, кто найдёт.
Брата Франческо впустили. Без спора. Без голосования. Гвидо открыл забор, кивнул, указал на первый дом. Виолетта принесла воду, лепёшку, миску бульона. Он ел, жадно, как все, кто приходил к нам голодным. Ел, и его лицо менялось, как меняется лицо Никколо, как менялось лицо Анджело, как меняются лица всех, кого кормят, когда они голодны. Голод уходит, и под ним — человек. Живой, испуганный, благодарный.
— Ты останешься? — спросил я.
— Если пустите, — ответил он.
— Пустим. — Я посмотрел на Гвидо. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Оставайся. Чини. Работай. Молись, если хочешь. Не молись, если не хочешь. Здесь не монастырь. Здесь — жизнь.
— Жизнь, — повторил он. Слово было чужим во рту, как камень. Он пробовал его, жевал, не мог проглотить. — Я монах. Двадцать лет. Жизнь — это... другое.
— Жизнь — это всё, — сказала Виолетта. Стояла в дверях, с миской в руках, с лицом, на котором ничего не читалось, кроме практичности. — Ешь. Потом — поговорим.
Он ел. Мы смотрели. Четырнадцать стали пятнадцать. Пятнадцать живых в мёртвом мире. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один монах, который не знал, что делать с жизнью, потому что двадцать лет
Он самый лучший