этой гориллы. А потом Дара, которая плакала у меня на плече, пока Мира угасала от жара. Они обе стали частью моей души. Каждая по-своему, но так глубоко, что я уже не представляю, как жить без любой из них. И самое дикое — в их мире в этом нет никакой фальши или предательства.
Саша помолчал, нервно стряхнул пепел в пропасть и вдруг резко сжал кулаки. В его глазах вспыхнул суеверный, детский страх.
— Но знаешь, честно... мне безумно страшно, Миха. Я до смерти боюсь, что однажды проснусь — а всего этого нет. Что эта сказка, этот чужой дикий мир, девушки, эти великаны... всё исчезнет так же невероятно и мгновенно, как и началось. Вспыхнет какая-нибудь аномалия, нас выбросит обратно на асфальт к компьютерам и маршруткам, и мы останемся там доживать с пустой, выжженной душой.
Миша молча докурил сигарету, аккуратно затушил о камень окурки и бросил взгляд на вход в грот, где в полумраке копошилась Дара, ухаживая за спасительно спящей Мирой. Затем он посмотрел на Зарию, которая стояла на высоком утесе, гордо вглядываясь в закат, словно бронзовая изваяние.
— Не исчезнет, Сань, — твердо и убежденно произнес Миша, положив руку на плечо друга. — Потому что там, в том мире коробок и экранов, мы с тобой просто существовали. Не жили, а отбывали номер. А здесь... Здесь мы наконец-то дышим полной грудью. Нам больно, нам страшно, мы любим, деремся и истекаем кровью.
Миша глубоко вдохнул прохладный воздух гор и улыбнулся:
— Это и есть наша настоящая жизнь, брат. Единственная и настоящая. И мы никому не отдадим ни эту жизнь, ни наших женщин.
Карьера Артура Хаксли