— И всё? — Рома разочарованно развёл руками. — Я думал, ты подвиги совершал. Медали там, награды. А ты — «прыгали, стреляли».
— Медали есть, — всё так же ровно произнёс Витя. — Но это не для хвастовства.
За столом вдруг сделалось тихо. В этой тишине отчётливо прозвучал одобрительный смешок Вики. Рома осёкся, моргнул, но быстро взял себя в руки и снова наполнил рюмки.
— Ладно, — сказал он, — за мужскую скромность. Это я уважаю. Но вообще, Вить, зря. Жизнь — это шоу. Кто не хвастается, того не замечают.
— Меня и так замечают, — спокойно ответил Витя.
Вика расхохоталась — звонко, искренне, впервые за весь вечер по-настоящему.
— Очко в пользу Вити, — объявила она, поднимая рюмку. — Давай, Рома, за то, чтобы тебя хоть иногда замечали без твоего шоу.
Рома побагровел, но рюмку поднял. Они выпили, и атмосфера за столом неуловимо изменилась. Теперь уже не один Рома был в центре внимания. Вика всё чаще поглядывала на Витю, а тот, оставаясь немногословным, отвечал на её взгляды всё с тем же спокойным, чуть усталым теплом, какое бывает между людьми, которым для понимания не нужны слова.
В камине потрескивали дрова. Тени плясали по деревянным стенам, и чучело рябчика в их неверном свете, казалось, оживало. Где-то далеко, за лесом, лениво брехала собака.
— Ну что, — Рома вдруг потянулся так, что хрустнули позвонки, — может, в карты? У меня колода есть. Играли когда-нибудь на интерес?
— На какой интерес? — спросила Вика, и в её голосе впервые за сегодняшний вечер мелькнуло нечто похожее на живое любопытство.
Рома принёс колоду — старую, потрёпанную, с выцветшей рубашкой. Он эффектно, с щелчком, развернул карты веером и принялся тасовать, явно красуясь ловкостью пальцев. Получалось у него и впрямь неплохо — видно было, что практиковался.
— Ну что, — объявил он, — в «дурака»? Подкидного. Классика. Но не просто так. Скучно просто так.
— А как? — спросила Вика, закидывая ногу на ногу. В свете камина её глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от любопытства.
Рома выдержал паузу. Он смотрел на неё в упор, и в его взгляде читалось всё сразу: предвкушение, вызов и та особенная уверенность человека, который считает, что контролирует ситуацию.
— На раздевание.
Слово повисло в воздухе. Витя, сидевший напротив, чуть приподнял бровь — единственный признак того, что предложение его заинтересовало.
— Проиграл — снял вещь, — продолжал Рома. — Любую. Но не носки там или ремень. Что-то существенное. Футболку, юбку, штаны — сам решаешь. Следующий кон — следующая вещь. И так до конца.
— До конца? — переспросила Вика. Её голос прозвучал ровно, почти лениво.
— До конца, — подтвердил Рома и ухмыльнулся. — Слабо, Викусик?
Она не ответила сразу. Перевела взгляд на Витю, словно оценивая его реакцию. Тот сидел всё в той же позе — откинувшись на спинку стула, с пустой рюмкой в пальцах. Его лицо не выражало ничего.
— А ты что, Вить? — спросила она. — Молчание — знак согласия?
— Я не против, — ответил он спокойно. — Только учтите: я в армии в карты играл. Причём много. И обычно выигрывал.
— О, десантура бросает вызов! — Рома хохотнул, но смех вышел чуть громче, чем нужно. — Принято. Тогда решено.
Он уже предвкушал. Весь его план был написан у него на лице: Вика проигрывает кон за коном,
зделали клизму и побрыли