телефоном и это, после чего спокойно отправила все копии видео в облако.
Она поправила юбку, опустила ноги и мягко произнесла:
— Мой оклад не мешало бы приподнять... раза в три. И ещё. Если я теперь буду приходить на работу на час позже, а уходить на два часа раньше — вы ведь не возражаете, Максим Аверьянович?
Профессор, всё ещё стоя на коленях, тяжело дыша и глядя в пол, тихо ответил:
— Не возражаю.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
Профессор остался один.
Он молча дошёл до стола, схватил графин и залпом выпил почти половину. Вода потекла по подбородку, но он не обратил внимания. Потом вытащил из кармана мятую салфетку и тщательно промокнул мокрый лоб.
— Сучка... — тихо произнёс он в пустой кабинет. — Но как же она меня... И сделать уже ничего нельзя. В принципе.
Он нахмурился. Несколько секунд стоял неподвижно, глядя в одну точку.
— Надо ли что-то делать?..
Взгляд сам собой упал на соседний столик. Там лежали оставленные Лизой вещи: тёмно-серый прямоугольный прибор и мятая инструкция. Максим Аверьянович прикусил губу. В очередной раз подумал, что не следовало вчера оставлять необкатанное изделие в общедоступном месте. Мало ли к чему это могло привести.
Он сделал шаг к столику и коснулся прибора кончиками пальцев. Холодный металл. В памяти вспыхнуло резкое, почти мгновенное изменение в поведении Истахиной — от вчерашней тихой, стеснительной медсестры до сегодняшней... этой. Возможно, уже привело.
Снова замялся.
Мелькнула мысль: а не сказать ли ей? Что прибор так и не прошёл нормальную стадию испытаний. Что предварительный анализ показал — нейросеть часто глючит и выдаёт чисто рандомные результаты. Что все эти «баллы» могут быть просто шумом.
Мой опекун