Мать снова перевернулась. Теперь она лежала на боку - к нему спиной, совсем близко. Виталий почувствовал тепло, исходящее от её тела, и отодвинулся к краю. Кровать была узкая, отодвигаться было почти некуда.
Потом она двинулась во сне - не резко, а медленно - и прижалась к нему. Её ягодицы, мягкие и тёплые даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки, прижались к его руке, лежавшей вдоль тела.
Виталий замер.
Он не дышал. Рука оказалась прижатой между его бедром и её телом, и он чувствовал - чувствовал отчётливо, пугающе отчётливо - форму её ягодиц, тепло, лёгкую пульсацию, мягкость ткани, которая почти ничего не скрывала. Его ладонь упиралась в изгиб чуть ниже поясницы, а предплечье - в более полное, мягкое место.
Тело отреагировало мгновенно и неконтролируемо. Возбуждение нахлынуло так резко, что у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как кровь прилила к паху, как всё напряглось внизу - жарко, до боли, до головокружения. Сердце заколотилось так, что он слышал его в ушах.
Мать не просыпалась. Её дыхание оставалось ровным - сонным, медленным. Она не двигалась, просто лежала, прижавшись к его руке, и каждый её выдох слегка сдвигал рёбра под тканью рубашки, и это движение передавалось его предплечью.
Виталий не смел пошевелиться. Если он двинет рукой - она почувствует, проснётся. Если отодвинется - она заметит, что он отстраняется, и спросит почему. Оставалось лежать.
Он лежал и чувствовал.
Тепло её тела просачивалось сквозь ткань рубашки, сквозь его футболку, проникало в кожу руки. Ягодицы были мягкие, округлые, и его ладонь лежала на них так, словно он сам положил её туда - хотя не клал, не хотел, не выбирал. При каждом её вдохе тело чуть подавалось, и его рука слегка вдавливалась в эту мягкость, и от этого движения по нему проходила волна - от пальцев к запястью, от запястья к локтю, а потом ниже, в живот, в пах, где всё горело и пульсировало.
Он стиснул зубы. Пальцы свободной руки сжали край простыни.
Мать издала тихий звук - не слово, не вздох, что-то среднее, сонное бормотание - и чуть двинулась, подавшись ещё ближе. Теперь его рука оказалась зажата плотнее, и он почувствовал, как между её бёдрами, чуть ниже ягодиц, его предплечье упирается в тёплую ложбинку. Ткань рубашки задралась, и на каком-то участке кожа его руки касалась её кожи - гладкой, тёплой, невыносимо мягкой.
Виталий закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Потолок был светлым пятном в темноте.
Он не мог заснуть. Не мог перестать чувствовать. Не мог отодвинуться. Не мог дышать ровно. Каждое движение матери во сне - а она продолжала ворочаться, хотя и не просыпаясь - посылало новую волну жара по его телу. Она прижималась теснее, потом чуть отодвигалась, потом снова прижималась, и каждый раз его рука оказывалась в новом соприкосновении с её телом - то с ягодицами, то с бедром, то с ложбинкой поясницы, где ткань рубашки сбивалась в складку.
Под утро она затихла. Дыхание стало глубже, ровнее. Тело расслабилось, но осталось прижатым к нему - ягодицы к его руке, спина к его плечу. Тепло не уходило.
Виталий заснул под утро, измученный, с пересохшим ртом и сердцебиением, которое так и не успокоилось.
Будильник прозвенел.
Мать уже встала - он услышал звук воды в ванной, шорох одежды. Виталий лежал, глядя в потолок.
Он поднялся, дождался, пока мать выйдет из ванной, и прошёл мимо неё, пробормотав «доброе утро», не глядя. Закрыл дверь туалета.
Он стоял, прислонившись лбом к холодной плитке, и ярко, до мельчайших деталей, вспоминал ночь. Рука сама нашла то, что нужно. Он вспомнил, как её
HOTEL "Космос"