Юлю под локоть и разворачивая к выходу. Её голос был ровным, почти будничным, как у человека, который делает это не в первый раз. Юля послушно двинулась за ней, её шаги были неверными, неуверенными, будто она шла по зыбкой почве, которая могла провалиться в любой момент.
— Постойте! — мои слова прозвучали, как удар хлыста, рассекающий тишину. Они замерли на месте, как вкопанные. Юля вздрогнула, её плечи напряглись, но она не обернулась. Я видел, как Полина замерла, как её рука на мгновение сжала локоть подруги, а затем медленно, осторожно, она повернулась ко мне, её лицо выражало смесь любопытства и ожидания. — Ещё не всё. Юля. Сегодня была... подготовка. Первый урок. Ты ещё не рассчиталась. Не полностью. Послезавтра. Шесть вечера. Здесь. Для окончательного расчёта. Поняла?
Девушки медленно обернулись. Я видел, как Полина перевела взгляд с меня на Юлю, как её лицо озарилось тем самым странным, почти гордым блеском в глазах, который появлялся у неё, когда она видела, что её проект продолжается, что она была его главным проводником, его связующим звеном между нами и этим новым, ещё неопытным телом. Она была довольна, я видел это по её улыбке, которая едва заметно тронула уголки её губ.
Юля медленно подняла голову и посмотрела на меня. В её изумрудных глазах уже не было страха, который я видел в начале вечера. Была пустота. И глубокая, бездонная покорность, которая говорила о том, что она приняла свою судьбу, что она знала, что это не закончится одной ночью, и что она будет возвращаться снова и снова, пока мы не решим, что её долг выплачен полностью. Она медленно кивнула, и этот кивок был тяжелее любого слова, тяжелее любого обещания, которое она могла бы дать. Это было признание того, что она принадлежит нам теперь, что её тело, её свобода, её судьба — всё это было в наших руках.
— Хорошо, дяденьки полицейские, — тихо сказала она. Её голос был монотонным, безжизненным, как у механической куклы, у которой закончился завод, и она повторяла последнюю фразу, уже не понимая её смысла. — Поняла.
Она повернулась и пошла к выходу, её шаги были медленными, неторопливыми, как у человека, которому некуда спешить, потому что время теперь принадлежит не ей. Полина последовала за ней, и я видел, как она обернулась на мгновение, её глаза встретились с моими, и в них было что-то похожее на благодарность — за то, что мы взяли её подругу, за то, что мы дали ей свободу, и за то, что мы продолжили игру. Они вышли за ворота, и я нажал на кнопку. Жалюзи с грохотом закрылись за ними, отсекая нас от внешнего мира, от их уходящих фигур, от того, что осталось за пределами нашего убежища.
Мы с Иваном ещё долго сидели молча, глядя в пустоту перед собой, чувствуя, как запах секса, крови, слёз и нашей общей власти, которую мы только что с такой жестокой нежностью использовали, медленно рассеивается, смешиваясь с запахом бетона и машинного масла. Я знал, что через два дня она вернётся — и что это будет уже не первый урок, не подготовка, а что-то совсем другое, что-то более глубокое, более тёмное…
5. Тет-а-тет
Прошло несколько дней после той тяжёлой сцены с Юлей. В памяти всё ещё стоял её крик, её лицо, залитое слезами и потом нашей спермой, и то, как она лежала неподвижно, как разбитая кукла, пока мы с Иваном заканчивали своё дело. Чувство было двойственное: с одной стороны — грубая власть, то самое ощущение вседозволенности, которое пьянило и
Моя дорогая тёща