пот, трава, чья-то сперма на подоле. Дмитрий снял его, аккуратно расстегнул туфельки, стянул гольфы и влажные трусики. Бюстгальтер был застёгнут неправильно — явно мужская рука. Он отстегнул его и отбросил в сторону.
Лена лежала перед ним обнажённая, и он осмотрел её быстро и профессионально. Никаких следов проникновения. Никаких синяков на бёдрах. Никаких царапин. Только колени — красные, сбитые, и губы — припухшие, с микротрещинками в уголках.
«Сосала, — снова подумал он. — И, судя по коленям, долго».
Он достал из комода чистую пижаму — скромную, с мишками, которую Лена любила с детства, — и переодел дочь. Она даже не проснулась, только перевернулась на бок и свернулась калачиком.
Дмитрий постоял над ней минуту, потом вышел и прикрыл дверь.
В своём кабинете он сел за стол, открыл ноутбук и зашёл в банковское приложение дочери. Пароль он знал — Лена использовала дату рождения матери. На счёте было 33 658 рублей. Ровно столько же, сколько и вчера, и позавчера.
— Наврала, маленькая хитрюшка, — пробормотал Дмитрий с кривой усмешкой. — Сказала, что скинулась десять тысяч на шашлыки. Будет ей урок.
Он откинулся в кресле и начал планировать.
Месть должна была быть особенно унизительной. Не просто наказание — урок. Такой, чтобы Лена запомнила на всю жизнь. И те уроды, что поимели его дочь — все четверо, — тоже запомнят.
Дмитрий поправил очки и начал составлять список.
— --
Утро субботы наступило для Лены как удар молотком по голове. Она открыла глаза и тут же пожалела об этом. Свет из окна резал зрачки, голова гудела, во рту было так сухо, будто она жевала песок.
Она села на кровати и застонала. Пижама с мишками — когда она успела переодеться? Последнее, что она помнила — это... о боже. Она помнила беседку. Помнила колени на деревянном полу. Помнила вкус...
Лена зажмурилась и прижала ладони к груди. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она сделала минет трём парням. И Свете. И ещё что-то... она обмочилась? Прямо там, на полу?
— О господи, — прошептала она. — О господи, господи, господи...
В дверь постучали.
— Лена, ты проснулась? — голос отца был ровным, спокойным.
— Д-да, папа...
Дверь приоткрылась. Дмитрий вошёл с подносом — стакан воды, таблетка от похмелья, лёгкий бульон. Он поставил поднос на тумбочку и посмотрел на дочь. Лена втянула голову в плечи, ожидая вопросов.
Но вопросов не было. Отец просто протянул ей таблетку и стакан.
— Выпей. Это от похмелья.
— Папа, я...
— Пей.
Она выпила. Вода была прохладной и вкусной. Дмитрий постоял ещё минуту, потом развернулся и вышел, не сказав ни слова.
Лена осталась сидеть на кровати, сжимая пустой стакан. Горло немного болело, но она списала это на вчерашнее. Виски с колой и льдом — конечно, горло будет саднить. Она молчала. Папа ничего не говорил. И это молчание было страшнее любого допроса.
Все выходные она ходила по дому тихая, как мышь. Горло болело всё сильнее, но она терпела. Глотать было больно, говорить — ещё больнее. Чувство вины давило на плечи, как мокрое одеяло. Она пыталась заговорить с отцом, но каждый раз замолкала, не находя слов.
Дмитрий держался безупречно. Ни упрёков, ни вопросов, ни косых взглядов. Только обычные фразы: «Как дела?», «Поешь», «Ложись спать». И это было невыносимо.
В понедельник Лена проснулась от острой боли в горле. Она открыла рот, чтобы позвать отца, и замерла. Глотать было невозможно — будто в горле застрял комок битого стекла.
Она встала, подошла к зеркалу и открыла рот.
И закричала.
Всё горло было покрыто белыми струпьями и язвами. Нёбо, миндалины, задняя стенка глотки — всё было в белом налёте, сквозь который проступали красные
Непристойное предложение