я, чувствуя, как краснеют щёки. — Я хочу тебя кое о чём спросить. Очень личном.
Отец поднял глаза и, увидев моё смущённое лицо, отложил бумаги.
— Говори, Серёжа. Ты же знаешь, я всегда слушаю.
Я сделал глубокий вдох. Слова давались тяжело, но я знал, что если не скажу сейчас, то никогда не решусь.
— Пап... когда ты был ребёнком... тебя когда-нибудь наказывали розгами?
Отец удивлённо поднял брови. На его лице отразилась гамма чувств — удивление, растерянность, а потом... тёплая, ностальгическая улыбка.
— Зачем тебе это, сын? — спросил он осторожно, но без осуждения.
— Я хочу понять, — запинаясь, сказал я. — Я всю жизнь мечтал... мечтал о том, чтобы властная женщина меня высекла. Чтобы я лежал у неё на коленях, беззащитный, и чувствовал... всё. Я жалею, что мама никогда меня не наказывала. Она считала меня недостойным даже этого. И теперь я хочу знать, каково это. Расскажи мне, пап. Пожалуйста.
Наступила тишина. Отец откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах стояла какая-то странная влага — смесь нежности и понимания.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я расскажу тебе. Садись поближе.
Я пододвинул стул, почти касаясь коленями его стола. Он откинулся назад и начал говорить, устремив взгляд куда-то в прошлое.
— Моя мать, твоя бабушка, была слишком мягкой. Она никогда не поднимала на меня руку. Но каждое лето я ездил в деревню, к её сестре, моей тёте Вере. Это была суровая женщина, высокая, крепкая, с железным характером. И у неё была дочь, Маринка, года на три старше меня.
Я представил эту картину — старую деревянную избу, высокую тётю с жёсткими руками и девушку-подростка с хитринкой в глазах. Отец продолжал:
— В деревне все дети работали. Я помогал на огороде, в сарае, носил воду. Но иногда я ленился. Или делал плохо. Или грубил. За это меня наказывали. У тёти Веры была специальная лавка — длинная, низкая, обитая грубой тканью. На ней меня укладывали животом вниз, спускали штаны и секли.
Он усмехнулся, поглаживая край стола, будто вспоминал эти ощущения.
— Секла тётя Вера. У неё была тяжёлая рука. А иногда, если она была занята, секла Маринка. И это было ещё более унизительно. Потому что Маринка была всего лишь немного старше меня, она была девушкой, и она наслаждалась своей властью. Я помню, как она держала розги тонкими пальцами, как она размахивалась... как, свистели прутья.
Я чувствовал, что тяжело дышу. Слушая отца, я почти физически ощущал эти удары, этот свист и жар на коже.
— Самое страшное, — продолжал он, понижая голос, — было не боль. Боль проходила. Самое унизительное было после. Когда порка заканчивалась, тётя Вера или Маринка приказывали мне встать на колени. Я должен был благодарить их. Стоя на коленях, там, где меня только что секли, я целовал им руки. Те самые руки, которые меня наказывали.
Он замолчал, и в его глазах блеснул странный огонь. Я не смел дышать.
— Знаешь, Серёжа, — сказал он почти шёпотом, — я ненавидел это тогда. Мне было стыдно, больно, обидно. Я плакал в подушку ночами. Но... прошло время, и эти воспоминания стали для меня самыми дорогими. Я вспоминаю, как лежал на этой лавке, как вертел попой под розгой, пытаясь уменьшить боль, сжимая и разжимая ягодицы... и у меня перехватывает дыхание. Это было больно. Но это было правильно. Это было прекрасно.
Отец замолчал, глядя на меня с каким-то новым пониманием.
— Ты знаешь, — добавил он тихо, — те наказания сделали меня мужчиной. Они научили меня подчиняться. Они научили
захотелось жену зделать шлюхой