и я понял — она что-то задумала. Она взяла в руки розги, которые только что били меня, и повернулась к отцу.
— А теперь, Саша, — сказала она, и голос её зазвучал властно, — ты тоже ляжешь.
Отец замер. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с предвкушением.
— Я? — переспросил он.
— Ты, — подтвердила Алина. — Я видела, как ты смотрел на сына. Как ты облизывался. Ты тоже хочешь. Не спорь.
Я стоял на коленях в стороне, глядя на отца. Он перевёл взгляд на меня, потом на Алину, потом на розги. Его руки дрожали.
— Но я... — начал он.
— Ложись, — перебила она металлическим голосом. — И не смей спорить с Госпожой.
Отец медленно, как во сне, подошёл к табуретам. Он снял пиджак, потом рубашку. Он расстегнул брюки, снял их вместе с бельём и лёг на табуретки, точно так же, как я минуту назад.
Я стоял на коленях в углу, сложив руки на груди, и с восхищением смотрел на эту сцену. Моя Госпожа стояла над моим отцом, занося розги. Он лежал перед ней голый, беспомощный, готовый к наказанию.
— Ты получишь пятьдесят, — объявила Алина. — Ты старше и должен вытерпеть больше.
Отец не ответил. Он только сжал руки на полу и приготовился.
Алина размахнулась. Розги со свистом опустились на его ягодицы. Он вскрикнул, но сдержался.
— Один! — крикнула она.
Она била его сильнее, чем меня. Каждый удар оставлял на его коже красную полосу. Отец вздрагивал, сжимал ягодицы, вертел попой под розгами, пытаясь смягчить боль. Я смотрел на это, и внутри меня разливалось странное, тёплое чувство. Мой отец, глава семьи, сильный мужчина — он лежит голый и беспомощный под рукой Госпожи. Он унижается так же, как я. Он тоже раб.
— Двадцать! Двадцать один! — Алина вошла в раж. — Терпи, Саша! Ты же мужчина!
Отец зарыдал. Громко, по-детски, уткнувшись лицом в табурет. Слёзы текли по его щекам, а Алина продолжала сечь, не сбавляя темпа.
— Сорок! Ещё десять! Сорок один!
Наконец она закончила. Отец лежал неподвижно, всхлипывая, его спина и ягодицы были покрыты багровыми полосами. Алина отбросила розги и, тяжело дыша, выпрямилась.
— Вставай, — сказала она отцу.
Отец с трудом поднялся, морщась от боли, и опустился на колени перед ней. Он схватил её руки и начал целовать их — пальцы, ладони, запястья.
— Спасибо, Госпожа, — прошептал он. — Спасибо... я так давно этого ждал... спасибо...
Алина погладила его по голове, как делала с ним обычно.
— Теперь вы оба у меня на крючке, — сказала она с довольной улыбкой. — Каждую субботу. Буду сечь вас обоих. А если кто-то провинится — добавлю вне очереди.
Отец повернулся ко мне. Его глаза были красными от слёз, но в них стоял блеск — невыразимое, почти детское счастье.
— Спасибо тебе, сын, — сказал он дрожащим голосом. — Ты спровоцировал её на этот демарш. Ты вернул мне то, что я потерял много лет назад. Мою юность. Мои унижения. Мою суть.
Я тоже плакал — уже от радости. Мы стояли на коленях друг напротив друга, два раба, два оленя, принадлежащих одной королеве.
— Каждую субботу, — повторил я, улыбаясь сквозь слёзы. — Мы будем получать своё наказание. И благодарить за это.
Алина села в кресло, которое минуту назад занимал отец, и с царственным видом вытянула ноги.
— А теперь, — сказала она, — вы оба поцелуете мне ноги. И после этого пойдёте спать. Завтра будут новые задания.
Мы с отцом подползли к её ногам на коленях. Я целовал её левую ступню, он
С тещей (начало)