меня уважать женскую власть. Без них я был бы просто мальчишкой, который не знает своего места.
Я смотрел на отца и чувствовал, как в груди разрастается тёплое, трепетное чувство. Я не ошибся в нём. Я не ошибся в нашей крови.
— Пап, — сказал я, и голос мой дрожал от волнения, — я хочу этого. Я хочу, чтобы меня наказывала Алина. Чтобы она секла меня, как тебя секли тётя Вера и Маринка. Чтобы я лежал обнажённый, и чувствовал её руку, её власть.
Я встал из-за стола и опустился перед отцом на колени. Прямо там, в кабинете, на паркете.
— Попроси её, пап. Пожалуйста. Попроси её наказывать меня. Назначать мне наказания. Строго. По-настоящему. Без поблажек.
Отец смотрел на меня, и в его глазах зажглась гордость. Он встал из-за стола, подошёл ко мне и положил руку на мою голову, как благословляющий священник.
— Молодец, сын, — сказал он с чувством. — Настоящий мужчина. Ты весь в меня. Я попрошу её. Я уговорю её сечь тебя построже. Потому что только так можно стать мужчиной, который по-настоящему подчиняется, преклоняется и боготворит женщин. Ты понял это раньше, чем я.
Я поднял на него глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы — слёзы облегчения и радости.
— Спасибо, пап, — прошептал я. — Спасибо, что понимаешь.
Он наклонился и поцеловал меня в макушку.
— Завтра же вечером, — сказал он тихо, — когда она вернётся, я поговорю с ней. И мы устроим твой первый экзамен. Ты готов?
— Да, — выдохнул я. — Я готов. Я ждал этого всю жизнь.
Отец помог мне подняться. Мы стояли друг напротив друга, отец и сын, два раба, два поклонника, готовые служить одной госпоже.
— Спасибо, пап, — прошептал я. — Спасибо за всё.
Отец кивнул и положил руку мне на плечо.
— Иди, сын. Готовься. Завтра будет твой день.
Я вышел из кабинета в голове кружились мысли о завтрашнем вечере. О том, как я буду стоять перед Алиной на коленях. О том, как она будет держать в руках прутья. О том, как я буду кричать, плакать и благодарить.
Моя Госпожа наконец-то накажет меня.
8. Субботняя профилактика
Мои руки дрожали, когда я нарезал прутья в городском парке. Тонкие, гибкие ивовые ветки, которые я выбирал с особой тщательностью — каждая должна была быть идеальной длины, без сучков, с гладкой корой. Я представлял, как они будут касаться моей кожи, как будут свистеть в воздухе, и от этого по телу пробегала сладкая дрожь.
Вернувшись домой, я занёс прутья в гостиную, где уже стояли четыре кухонных табурета, составленных в ряд. Алина стояла рядом, скрестив руки на груди, и с любопытством рассматривала мою ношу.
— Это всё? — спросила она, приподняв бровь.
— Да, Госпожа, — ответил я, опуская пучок на ковёр. — Я выбрал самые лучшие. Гибкие и прочные.
Она взяла один прут, согнула его, проверяя на упругость, и одобрительно кивнула.
— Хорошо. Настоящие розги. Никаких твоих современных ремней и плёток. Только то, что было на Руси испокон веков. — Она усмехнулась. — Твой отец правильно сказал: профилактика. Чтобы вы, мужчины, не зазнавались.
Отец сидел в кресле в углу комнаты, сжимая в руках бокал с коньяком. Он смотрел на нас с каким-то благоговейным предвкушением. Сегодняшний вечер он ждал не меньше моего.
— Раздевайся, — скомандовала Алина, и в голосе её зазвучали стальные нотки.
Я послушно снял рубашку, повесил её на спинку стула. Потом, чувствуя, как отец смотрит на меня, медленно расстегнул джинсы, стянул их вместе с трусами, оставшись совершенно обнажённым. В комнате было прохладно, и по коже побежали мурашки — от
Как давно это было...