— правую. Мы делали это синхронно, как два преданных пса, и я чувствовал невероятную близость с отцом. Мы были не просто родственниками. Мы были братьями по рабству.
— Спокойной ночи, мои рабы, — сказала Алина, когда мы закончили.
— Спокойной ночи, Госпожа, — ответили мы в унисон.
Мы с отцом поднялись и, прихрамывая, пошли к себе. У дверей он обернулся и, улыбнувшись сквозь слёзы, показал мне большой палец.
— Всё правильно, сын. Всё правильно.
Я улыбнулся в ответ. Моя попа горела, но сердце было лёгким. Субботние ритуалы только начинались, и я знал — впереди нас ждёт ещё много боли, слёз и счастья.
9. Служба и унижение
Наши субботние ритуалы стали традицией. Каждую неделю Алина порола нас с отцом — то вместе, то по очереди, в зависимости от настроения. Но наказания были лишь вершиной айсберга. Настоящая жизнь, настоящая служба, настоящая покорность проявлялась в будничных мелочах. В каждом жесте, в каждой обязанности, которую мы исполняли для нашей Госпожи.
Я заметил это не сразу, а где-то через месяц после того, как Алина вошла в нашу жизнь. Она сидела в гостиной с книгой, а я проходил мимо с корзиной грязного белья. Отец стоял рядом с ней на коленях, держа в руках её только что снятые трусики. Шёлковые, чёрные, с кружевом. Они были влажными — и я знал, что это означает. Сегодня днём она снова была "по делам".
Отец прижимал трусики к лицу, вдыхая запах, и на его лице застыло выражение блаженной муки.
Он смотрел на следы чужой страсти — белесые, чуть заметные пятна на тёмной ткани. И я видел, что он не просто принимает это. Он наслаждается этим.
Алина подняла глаза от книги и лениво улыбнулась.
— Ну что, Саша, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Чувствуешь вкус своего соперника?
— Да, Госпожа, — благоговейно ответил отец. — Я чувствую его. Он сильный, грубый... достойный вас. Спасибо, что позволяете мне это видеть.
— Не благодари, — махнула она рукой. — Просто стирай аккуратно. Я люблю, чтобы бельё пахло свежестью, а не чужим мужчиной. Это моя территория.
Отец кивнул и пополз на коленях в ванную комнату, прижимая трусики к груди, как святыню. Я смотрел ему вслед, и внутри меня росло странное чувство — не зависть, не ревность. Восхищение. Он был идеальным рабом. Он принимал измены своей жены как подарок, как возможность служить ей ещё более преданно.
У меня были свои обязанности. Моя служба была не менее важной — я стирал её носки и колготки. Каждый вечер, когда Алина снимала их, уставшая после очередного дня, я забирал их из корзины и уносил в свою комнату.
Я садился на пол, брал в руки её маленькие шёлковые носочки или капроновые колготки, которые ещё хранили тепло её ног. Я вдыхал их запах — смесь её духов, пота, крема для ног. Иногда, особенно после долгой прогулки, запах был сильным, терпким, почти резким. И я наслаждался им.
Я подносил носки к лицу, целовал их, прижимал к щеке. Потом аккуратно, любовно намыливал их руками и выполаскивал в тёплой воде. Это был мой ритуал. Когда они высыхали, я складывал их стопочкой и относил в гардеробную, где Алина никогда не замечала моих стараний. И это тоже было правильно. Раб должен служить незаметно, не требуя благодарности.
— Сергей, — как-то вечером позвала меня Алина, когда я складывал её свежевыстиранные колготки. — Иди сюда.
Я подошёл и опустился перед ней на колени, готовый к любому приказу.
— Ты хорошо справляешься, — сказала она, поглаживая меня по голове. — Ты знаешь своё место. А вот твой отец...
Тусклая луна