растёт, как он кладёт на него ладонь и говорит: «Ты моя. По-настоящему моя». И от этой мысли что-то в теле оседало вниз тяжестью — не отпускающей, а вжимающей внутрь ещё плотнее. Я лежала в темноте с пальцами, сжатыми в кулак на одеяле, и чувствовала, как между бёдер пульсирует горячая, болезненная пустота, которую мог заполнить только он — и только тем способом, который предлагал.
Я пыталась представить отказ. Серьёзно. Садилась на кровати, скрестив ноги, и говорила вслух: «Нет. Я не буду. Я ухожу». И в ту же секунду внутри всё сжималось, как от удара — потому что видела я не свою свободную жизнь. Я видела его лицо: разочарованное, но спокойное. Видела, как он берёт телефон и набирает номер замужней. Или юной. Или кого-то ещё, кого я даже не знаю. И предлагает им то же самое. И одна из них согласится — обязательно согласится, — потому что он умел делать так, чтобы женщина хотела отдать ему всё. А той, другой, потребуется меньше трёх дней. Я знала это твёрдо.
И эта мысль — что моё «нет» просто освободит место для другой — оказалась невыносимее, чем страх перед шестью плодами.
На второй день я перестала есть — тело само отказалось от еды, кусок не лез, сколько бы я ни заставляла себя. Я сидела на паре, смотрела на лектора, а в голове звучал его голос: «Ты либо становишься, либо никогда не узнаешь». Преподавательница объясняла что-то про экономику, а я думала: как можно слушать про экономику, когда решается — станешь ты событием или останешься просто студенткой второго курса, которую можно заменить кем угодно?
Ночью я проснулась от собственного крика — вернее, от его отсутствия. Крик застрял в горле и не вышел, только простыня подо мной была влажной, хоть выжимай. Мне приснилось, что я беременна — огромная, беспомощная, — а он стоит рядом, но не смотрит на меня. Он смотрит в телефон. В дверях стоит другая, молодая, и он говорит ей: «Заходи. Ей уже всё равно». Я села на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а ладони никак не могли согреться. И тут я поняла: не беременность. Не шесть плодов. Самое страшное — это когда он перестаёт смотреть. Вот что меня разбудило. Вот что оставило простыню мокрой.
К концу вторых суток ответ перестал быть мыслью. Он стал холодом в животе и одновременной пульсацией в кончиках пальцев. Я не решала, соглашаться или нет — я решала, смогу ли жить с последствиями. Или смогу ли жить без него. Оказалось, что без него я уже не живу. Я существую: хожу, ем, сплю, а внутри — тишина, которую разрывает только его голос, как звонок в пустой квартире.
На третьи сутки я перестала сопротивляться. Желание и страх к этому моменту сплавились так плотно, что я больше не смогла бы отделить одно от другого, даже если бы захотела. Страх стать инкубатором и желание стать незаменимой переплелись так тесно, что превратились в единую, раскалённую потребность. Мне было страшно, и именно этот страх делал желание таким острым, почти невыносимым. Я хотела, чтобы он взял мой страх, мой ужас, мою жизнь — и сделал с ними то, что считает нужным.
Вечером я пришла к нему — в джинсах, в обычной футболке, с сумкой через плечо. Пальто на голое тело осталось в прошлом; в этот раз тело оделось само, буднично, как на лекцию. Изображать драму я не стала. Драма случилась внутри, и она была тихой.
Он открыл дверь — и увидел не растрёпанную девочку с
Тимур и его команда III. Bonus. Фрагмент 8 & 1/2. Happy New Year! Окончание