чужие эмбрионы. От мужчин, чьих лиц я никогда не увижу. Чьих рук не почувствую. Чей запах не запомню. Я — контейнер. Инкубатор. Полость, которую заполнят, растянут, а потом опустошат, чтобы, возможно, заполнить вновь.
Разум требовал: вернись. Скажи «подожди, я не готова. Дай подумать».
Бёдра сами сомкнулись — и я почувствовала, как между ног становится влажно. От одной только мысли о том, что меня наполнят чужим семенем: густым, тягучим, незнакомым. Что я буду нести в себе жизнь, у которой нет ни лица, ни имени, ни отца. Что моё тело наконец станет не женщиной, а средой. Питательной. Незаменимой.
В зеркале напротив кровати я увидела своё лицо. Бледное. Испуганное. С расширенными зрачками, с приоткрытыми губами, которыми я беззвучно повторяла: да. Тело знало своё решение.
Три дня после того «да» я не могла заставить себя написать ему хоть слово — и трижды писала, стирая раньше, чем палец успевал коснуться кнопки «отправить». «Я передумала. Прости, я не могу». Пальцы зависали над экраном так же, как в ту первую ночь, когда я боялась не понравиться, — только теперь боялась другого: что он ответит одним словом, коротким и ровным, и этим коротким словом окажется, что вся та ночь для него ничего не стоила. Один раз я всё-таки набрала мамин номер — и сбросила звонок на середине первого гудка, испугавшись не её голоса, а того, что придётся врать.
Тело сдалось раньше разума, как обычно и бывает. Есть я не могла — не из принципа, просто кусок застревал где-то у ключиц вместе со словами, которые я не решалась произнести вслух. По ночам лежала без сна, слушая ровное дыхание соседки по комнате, и считала часы до первой пары, заранее зная, что не пойду. К исходу третьего дня джинсы стали свободны в поясе, а под глазами залегли тени, которых не убрать никаким сном. В коридоре соседка поймала меня за локоть и повернула лицом к свету из окна.
«Ты вообще ешь?» Я соврала про грипп. Она кивнула, явно не поверив ни одному слову, и всё же отпустила руку.
На четвёртый вечер я всё же заставила себя выйти — со Стасом с соседнего потока, который улыбался сразу двумя рядами зубов и не заставлял ждать одиннадцать минут ответа. Мы сидели в кофейне, он рассказывал про сессию, я кивала невпопад, разглядывая его руки: обычные, без часов, без потёртого ремешка, без того единственного жеста, который я успела выучить наизусть. Когда он накрыл ладонью мою руку на столе — тепло, вежливо, спрашивающе, — я не почувствовала ничего: ни отвращения, ни желания отдёрнуть руку, только ровную тишину, будто под кожей выключили свет. Та часть меня, что могла бы хотеть обычного мальчика с обычными руками, уже не отвечала на звонки, — и я поняла это раньше, чем он убрал ладонь.
На пятый день я пришла к нему сама — не позвать, а сказать. Всю дорогу репетировала фразу, пока она не стёрлась от повторения до одних согласных: не могу, не буду, передумала. Он открыл дверь, посмотрел на меня — похудевшую, с кругами под глазами, — и не спросил, зачем я пришла. Просто отступил в сторону, освобождая проход.
«Заходи, — сказал он. — Или не заходи. Дверь открыта в обе стороны. Я тебя не держу.»
Я стояла на пороге целую вечность. Он не уговаривал, не смотрел умоляюще, не напоминал про обещание — просто ждал, спокойный, как в ту первую ночь. И тогда я поняла: дверь и правда открыта, и именно поэтому я не могу через неё пройти. Не потому, что он
Небольшой сеанс фитотерапии