не пускает. Потому что там, за порогом, той меня — способной просто развернуться и уйти домой, — больше не было. Она осталась лежать на дне той ночи, когда я впервые сказала «да», и слова отказа теперь произносить было некому.
Я вошла. Не потому, что сдалась под его напором, — напора не было ни секунды. Потому, что снаружи, в обычной жизни, рядом со Стасом и его тёплой обычной ладонью, я исчезала быстрее и безнадёжнее, чем здесь, где меня называли функцией. Там, снаружи, я была никем. Здесь я была хотя бы его инкубатором. И в ту секунду, когда я это поняла, стало ясно: назад дороги нет не потому, что он её отрезал. Я сожгла её сама, изнутри, ещё до того, как впервые сказала «да».
Хозяин не торопил. За завтраком — точно невзначай — рассказал, как читал форум мужчин с этим фетишем, как один писал, что его партнёрша через это «стала не женщиной, а событием». Я слушала и чувствовала, как матка, ещё пустая, вдруг становится ощутимой. Тяжёлой. Она тоже слушала и понимала: речь идёт о ней. И ей это нравилось.
Однажды вечером я пришла к нему сама — он ещё не звал, я не стала ждать.
«Назови меня уже сейчас, — сказала я от двери. — Так, как будешь называть, когда всё начнётся. Не жди укола. Хочу услышать это раньше, чем снова испугаюсь.»
Он посмотрел долго — не с одобрением, а с любопытством: раньше слово всегда приходило от него первым, а не по моей просьбе.
«Инкубатор, — впервые сказал он вслух, понизив голос почти до шёпота. — Мой инкубатор.»
Живот был ещё плоским, ещё моим. Но я стояла и слушала, как слово оседает во мне, примеряя его заранее — потому что самой выбрать момент, когда услышишь приговор, оказалось легче, чем ждать, пока он застигнет тебя врасплох.
Вечером, в самом дне транса, где я не отличала его голос от собственных мыслей, он шепнул: «Ты одна была бы способна на это. Не они». Ни разу — прямо. Каждый раз — мимоходом. Пока я сама, лёжа без сна, не начинала достраивать фразу за ним.
На третий день я вышла из общежития одна — без звонка, без предупреждения, просто чтобы идти. «Проветрить голову» — так я называла это перед собой, хотя знала, что от этой головы уже мало что оставалось моим.
Город шёл своим чередом, не подозревая. Я миновала детскую площадку — качели, песочница, забытый кем-то совок в луже. И тогда увидела её.
Женщина катила коляску на троих — широкую, неуклюжую, как маленький автобус. Волочила ноги в разношенных кроссовках, волосы стянуты в пучок, из которого выбились мокрые от пота пряди. Под глазами — тени, которые не убрать никаким сном. Но когда один из тройни захныкал, она наклонилась — и улыбнулась ему так, что на секунду лицо стало моложе лет на десять.
Я остановилась. Не могла отвести взгляд — искала в ней то, чем стану сама. Считала про себя: один, два, три — примеряла на плечи вес этой коляски.
Другим вечером я, наверное, прошла бы мимо, не заметив. Но не сейчас — не после форума за завтраком, не после шёпота в темноте.
Мимо прошли две девушки, обе уткнувшись в телефоны, не понижая голоса.
«Фу, — сказала одна, кивнув на женщину с коляской. — Это же просто инкубатор, а не мать. Жизни-то никакой.»
«Ага, — отозвалась вторая, не поднимая глаз от экрана. — Только это и есть.»
Они прошли мимо, не заметив меня, не заметив, что слово, брошенное вскользь, долетело и застряло. Инкубатор. Моё слово. То
Муж и жена-одна сатана