живой молочной фабрикой. Не матерью, не женщиной, сосудом, который производит, отдаёт, опорожняется — и снова наполняется. Ради него. Ради расписания, а не ради потомства, которого здесь давно нет.
Это возбуждало. Глухо. Тягуче. Где-то в пояснице открывался тёплый, тёмный колодец, и из него медленно поднималась густая, тягучая волна. Соски твердели сильнее, чем требовала машина. Живот, пустой и обвисший, втягивался сам, ожидая, что его снова заполнят. Дыхание становилось глубоким, ленивым, животным.
В тот вечер он не взял молокоотсос.
Я лежала на спине, ноги раздвинуты — хотя живота уже не было, тело помнило позу. Он лёг рядом. Его ладонь приподняла мою грудь — ноющую, переполненную. Губы коснулись соска не сразу. Сначала дыхание, горячее, влажное. Он держал мою грудь не как аппарат, а как единственный источник жизни. Его язык не просто высасывал молоко — он обводил сосок, очищая каждую трещинку, и я чувствовала, как моя боль превращается в его жажду. В тот момент я не была выменем. Я была тем, без чего он не может дышать. Я слышала, как он глотает — глубоко, с горловым звуком. Каждый глоток отдавался тупым спазмом внизу живота — там, где голод разевал свою беззубую пасть, требуя, чтобы её заполнили.
Он переключился на вторую грудь. Я смотрела, как белая струйка сбегает по его подбородку.
Он поднял голову. Губы блестят. Подбородок в белых каплях. Улыбнулся.
«Ты — моё молоко», — сказал он.
Три слова, и ни одно из них не было моим именем.
Моя рука скользнула вниз сама — я даже не заметила, когда это началось. Пальцы были там, где горячо и влажно, и двигались в такт его глоткам. Он заметил — не удивился, только накрыл мою ладонь своей, прижал плотнее, задавая ритм, которого я сама не могла удержать.
Я кивнула. Быстро. Жадно. И когда он втянул молоко особенно глубоко, с горловым стоном, внутри всё разжалось — не взрыв, а тихое, долгое отпускание, от которого бёдра дрогнули и прижались к его ладони плотнее, чем я хотела. Я смотрела, как последняя капля срывается с его подбородка на простыню, и не могла отвести взгляд. Это было красиво — моё молоко на его коже. Моя функция, ставшая искусством.
Оргазм не оставил после себя ничего, кроме тишины — ни следа злости, ни капли брезгливости к самой себе.
Я только что потеряла их. Сидела на полу пустой детской и орала. Знала, что он сделал со мной. И всё равно тело взяло своё — ответило на его губы, на ритуал, который превращал меня в аппарат по производству молока, на то, что я нужна. И это было просто хорошо.
Я лежала, тяжёлая и мокрая, и не отдёргивала руку. За этот всхлип не было стыда. Даже сейчас, в пустоте, тело умело радоваться.
«Завтра вновь, — сказал он буднично. — Ртом. Каждый день.»
Я лежала, тяжёлая, мокрая, с опустевшей, но всё ещё ноющей грудью. Там, где только что была пульсация, разливалась тупая, сытая тяжесть — не удовлетворение, а обещание, что завтра эту тяжесть заберут.
Слово «корова» больше не резало. Оно легло в ухо мягче, чем моё собственное имя, — то, что я когда-то забыла в регистратуре и до сих пор не вспомнила. «Корова» осталось. Единственное имя, которое ещё имело значение. Потому что корова — это функция. А у функции нет ни потерь, ни имени, ни прошлого. Только ритм. Только молоко. Только он.
6. Вымя
Перед тем как начать, он делал то же, что раньше — с животом. Брал двумя пальцами складку у самого основания груди, там, где кожа была туже всего, оттягивал, отпускал, смотрел, как быстро
минет в машине