на край кровати, но по-прежнему не касался. Взял телефон — можно было подумать, что собирался кому-то позвонить, — и это, кажется, было проверкой: способна ли я держать себя, зная, что он в любой момент может опять отвернуться. Не позвонил. Держал телефон в руке, не отрывая взгляда от меня поверх экрана.
«Дыши, — сказал он. — Медленно. Считай вдохи, если понадобится. Но не смей кончать, пока не скажу.»
Я считала. Сбилась на седьмом. Грудь заныла от тяжести, капля сорвалась и упала на простыню, и я вздрогнула, как от удара по самому чувствительному месту, — вторая волна поднималась быстрее первой, злее, требовательнее, и держать её было на грани боли — внутри натягивали жилу.
«Хозяин, я не могу...»
«Можешь. — Он наконец наклонился, но не тронул грудь — провёл пальцем по внутренней стороне запястья, туда, где бился пульс, ровно там же, где в первый вечер в кафе. — Вот здесь ты умеешь держаться. Помнишь? Держи так же.»
Я вспомнила. Тот вечер, скатерть, его палец на вене, «сейчас ты перестанешь думать» — и от того, что он вернул меня в ту же точку тела спустя столько месяцев, она не обрушилась, а замерла, дрожа, на самом краю, и я удержала её — впервые сама, не потому, что он приказал остановиться, а потому что неожиданно для себя захотела показать, что умею.
Он это заметил. Улыбка — короткая, настоящая, не та, что предназначена для представления.
«Умница, — сказал он тихо, и это слово, редкое, не то что «хорошая» или «моя», ударило больнее любой ласки.»
«Покажи, как сильно хочешь, — произнёс он после паузы, вновь отстраняясь.»
Я раздвинула ноги шире. Показала, как пульсирует, как блестит. Он смотрел долго, не двигаясь, и молчание тянулось так, что я начала считать удары сердца в горле, а не в груди.
«Ещё, — сказал он. — Словами. Точными.»
«Хочу, чтобы ты... — голос сорвался. — Хочу, чтобы ты позволил. Пожалуйста. Хозяин. Я больше не могу держать.»
«Можешь. Ещё немного.»
Третья волна пришла раньше, чем я успела испугаться, — и на этот раз он не отступил. Сел рядом, положил ладонь на низ живота, не двигая, только вес, только жар — и от одной этой ладони, неподвижной, всё, что я держала три волны подряд, качнулось к обрыву.
«Хозяин... умоляю...»
«Теперь можно.»
Слово ударило в низ живота, а не в уши. Тело ответило раньше, чем я успела вдохнуть: пружина, которую закручивали все эти месяцы — и последние несколько минут отдельно, — разжалась резко, сама собой, точно кто-то щёлкнул невидимым затвором. Я выгнулась на простыне — рот открыт, глаза в его глаза, — и почувствовала, как откуда-то изнутри, оттуда, где раньше были восемь, поднимается тёплая, густая тишина, заполняя каждую мышцу, каждый нерв, каждую вену на опустевшей груди. Молоко брызнуло само — не от прикосновения, от взгляда, от слова, от трёх волн, которые он не разрешал мне отпустить. Я видела, как капли попадают ему на рубашку, на запястье — метка того, что для этого тела больше не нужны руки. Хватило голоса.
Стыд не пришёл. Отвращение — тоже. Осталась только тишина внутри, чистая и открытая. Такая, какой не было даже после восьми.
Он усмехнулся. Подошёл, провёл пальцем по моей щеке — неожиданно мягко, стирая слезу, которая выступила от силы разрядки.
«Хорошая. Теперь сними старый ошейник.»
Я сняла. Кожаный, тёплый от тела, оставил на шее бледный след. Он не потянулся сразу к бархатной коробке. Снял часы — те самые, с потёртым ремешком, о которых я не думала уже давно, хотя когда-то весь мир для меня начинался с этой полоски кожи
Рассказ первый. ?Гимнастка из олимпийского сочи?.