пары. Из меня, шутила я тогда, вышел бы отличный секундомер — жаль, такую специальность не выдают. Лиза рядом старательно конспектировала, и я не понимала, ради чего можно так стараться: ради пятёрки, которая ничего не изменит, ради диплома, который будет пылиться на полке.
Теперь я лежала, вжимаясь спиной в матрас так, словно хотела продавить его насквозь, и мечтала только об одном: снова не понимать. Чтобы скука была моей главной проблемой. Отличные оценки, конспект, серое небо за окном лекционного зала — это была целая жизнь, которую я сама, своими руками, признала неважной. А теперь лежала на узкой кровати без него, вцепившись пальцами в край матраса — он один мог удержать меня в реальности, которую я сама вышвырнула первой.
Первую неделю я ещё держалась. Злость. Она была единственным, что не давало мне провалиться. Я удаляла его номер, потом восстанавливала по памяти и стирала. Ходила на пары, выводила конспект — рука двигалась сама, пока кожа на шее помнила, как его пальцы сжимались до пульсации в висках, а в голове ещё звучало «хорошая девочка».
Тело предало первым. Просыпалась ночью — простыня под бёдрами горячая, кожа липкая, с именем, застрявшим в горле. Пыталась довести себя сама — судорожно, под одеялом, пряча лицо в подушку. Своя рука оказалась слишком мягкой, чересчур просительной: не хватало главного — чужой воли, которая решала бы за меня. Кончала слабо. Зло. Лежала и ненавидела каждую клетку, которая всё ещё отзывалась на его голос, даже когда его самого не было в комнате.
Я попыталась найти ему замену.
Зарегистрировалась в том же чате — с новым именем. Отвечала на сообщения. «Верхи» роились десятками, и каждый был уверенным, и каждый обещал «дисциплину» и «контроль».
Первый прислал список правил на три страницы. Слишком буквально. Чересчур по-детски. Я представила, как он будет отчитывать меня за опоздание на пять минут, — и в животе разлилась свинцовая скука, от которой захотелось зевнуть прямо в экран.
Второй написал «можно». Я заблокировала его сразу. Разрешения. Он просит разрешения у меня — слово резануло глаз, как фальшивая нота. Не хочу, чтобы меня спрашивали. Хочу быть вещью. А как стать вещью, если тебя спрашивают?
Третий назначил встречу в кофейне — «для начала познакомимся, обсудим границы». Я сидела напротив и слушала, как он вежливо, обстоятельно перечисляет протоколы безопасности. Он был мил. Он был безопасен. Он был никем. Даже запах его кожи казался пресным — ни сигарет, ни дерева, ни той смеси дорогого мыла и разгорячённой кожи, от которой у меня раньше сжимался живот.
Хотелось выдать ему грамоту за технику безопасности — и отправить домой, к маме.
Я вышла из кофейни и заплакала прямо на улице, привалившись к стене. Страшная вещь открылась мне там, у холодной стены: дело не в том, что мне нужен «доминант». Дело в том, что заменить его не сможет никто. И я перестала хотеть пытаться — просто приняла это, как принимают диагноз: молча, без слёз, чувствуя, как холод бетона забирает остатки моей решимости.
Ночи стали хуже. Я лежала без сна и прокручивала три месяца: как гладил по волосам, как называл «моей девочкой», как эти слова обесценились в одну секунду. Иногда удавалось убедить себя, что я ненавижу его. Держалось час, два — а потом приходило воспоминание о его голосе, и ненависть стиралась, словно кто-то нажимал delete внутри меня, а кнопку «отменить» я найти не могла.
Я похудела. Подруга по комнате спросила, всё ли в порядке. Соврала — сказала, что много учусь. На деле не могла есть: каждый кусок превращался в безвкусный комок, который приходилось
СЛУЧАЙ В ПОЕЗДЕ