проталкивать — горло забыло, как глотать что-то, кроме его имени. По ночам вместо сна — телефон в руках, палец над его номером. Так и не удалила его по-настоящему.
Через три недели я сорвалась. Отправила сообщение. Одно слово: «Как ты?»
Он не ответил. Прочитал — галочки показали, — и не ответил. Молчание оказалось хуже любого унизительного ответа: оно говорило яснее. Ты не так уж и нужна. Приходи — не приходи. Ей всё равно.
На тридцатый вечер я сдалась.
Решение даже не было решением — скорее усталость натянулась до предела и лопнула. Я больше не могла врать себе, что ищу другого: я не искала другого, я хотела его. И цена, которую он назначил — «одна из», — больше не казалась неподъёмной. Она стала единственной платой за вход в место, где моё тело переставало быть моим и становилось его — и этого было достаточно.
Я сняла одежду. Всю. Как снимают кожу перед тем, как стать кем-то другим. Постояла перед зеркалом — голая, беззащитная, но уже не своя. Провела ладонями по плечам, по груди, по животу — там, где ещё недавно он оставлял следы. Его «моя» больше не означало «единственная»...
Потом, прежде чем накинуть пальто, я нашла в ящике широкую атласную ленту — и обвязала себя ею. Под грудью, вокруг талии, бант сбоку. Потому что подарок должен быть упакован. Даже если никто не просил. Даже если его развернут и бросят на пол через минуту.
Накинула пальто прямо на голое тело. Шерсть коснулась сосков — они отозвались мгновенно, твёрдые, как два маленьких предательства. Застегнулась на все пуговицы, чувствуя, как ткань скользит по влажной коже, собирая запах моего собственного возбуждения. Под пальто, тайно, под лентой, я уже была не я — свёрток, который ждёт вскрытия. Пальцы не дрожали — они делали то, чему я больше не мешала.
Выходя из общежития, я не обернулась на свою узкую кровать, на чужие запахи стирального порошка и разочарования. Теперь у меня будет другая жизнь: та, в которой я удобная, доступная, одна из.
Такси. Адрес, который я не называла вслух, но водитель, кажется, понял по моему лицу, что спрашивать не надо. Всю дорогу меня колотило — не от холода, а от того, как внутри грызлись остатки гордости с бездонной, горячей потребностью. Гордость шипела его же словами: «Ты — одна из. Ты знаешь это. Он сейчас, возможно, держит другую за загривок и называет её своей. А ты стоишь тут как...» Потребность не отвечала. Она везла моё тело вперёд, сжимая бёдра и пульсируя в горле его именем.
Я стояла у двери пять минут. Сердце билось под горлом, губы пересохли. Я представляла, что он не откроет. Представляла, что откроет — и за его спиной будет та, замужняя, или та, моя ровесница, и мне придётся увидеть, как он кладёт руку на её загривок, как говорит ей «хорошая девочка». Внутренности стянуло в один ледяной ком, который мешал дышать и одновременно мешал развернуться и уйти — он держал меня у этой двери надёжнее любых цепей.
В этом и был слом: я вернулась не к мужчине, который врал, а к правде о нём. Вернулась, уже зная её, и приняла до того, как позвонила в дверь.
Я подняла руку. Палец завис над кнопкой — на секунду, не больше, — и опустился.
Я нажала звонок.
Дверь открылась.
Он посмотрел на меня — растрёпанную, с мокрыми глазами, в пальто, застёгнутом на все пуговицы. На его лице не мелькнуло удивления. Он стоял, чуть прислонившись плечом к косяку, — поза человека, которому не нужно никуда спешить.
Эмми