— Зачем ты держишься за эту стену? Зачем защищаешь свое эго, свой маленьких страх перед Светланой? Сбрось форму, Денис. Раствори свою руду в нашем пламени. Мы не разрушим тебя — мы переплавим тебя в чистую сталь. Ты станешь частью чего-то несравнимо большего, чем спецслужбы или приказы. Ты станешь духовным рабом Черной Богини.
Изображения дрогнули, поплыли, как масляные пятна на поверхности чёрной воды, — и сменились.
Я увидел трон. Не из золота и не из камня — из спрессованной тьмы, из спекшихся вулканических слёз, из чего-то живого, что дышало и пульсировало. На этом троне сидела она — Черная Богиня. Её силуэт расплывался в багровом сумраке, и только глаза — две бездонные воронки — жгли меня насквозь, выворачивая душу наизнанку.
А я... я полз. Полз по холодному мрамору, и каждый миллиметр этого пути отзывался во мне сладкой, постыдной дрожью. Мои губы касались её туфель — чёрных, лаковых, с острыми носами, отражающих моё собственное лицо: перекошенное, блаженное, уничтоженное. Я лобзал их, как паломник лобзает мощи святого, как утопающий целует последний глоток воздуха. Каждый поцелуй — удар хлыста по остаткам моего «я». Каждый поцелуй — новая трещина в стене, которую я так долго возводил.
И тогда — пинок под ребра. Резкий, хлёсткий. Острая боль прошила бок, взорвалась в груди, разлилась по телу раскалённым свинцом. Но сквозь эту боль — сквозь этот белый, ослепительный всполох агонии — прорвался экстаз. Чистый, ничем не разбавленный, чудовищный в своей откровенности. Мазохистский экстаз, в котором боль и наслаждение сплелись в один тугой, неразрывный узел. Я выгнулся дугой, как сожжённый лист бумаги, и из горла вырвался стон — не крик, не вой, а именно стон, в котором было всё: и мука, и восторг, и окончательная, бесповоротная капитуляция.
Девушка в чёрном готическом платье отступила на шаг, и подол её платья качнулся, как крыло вороны, задев моё лицо. От неё пахло ладаном и серой, железом и ночными фиалками.
— Так будет продолжаться вечно, ничтожество, — прошептала одна из Сестёр, и её шёпот был не звуком, а прикосновением. Он скользнул по моей коже, как ледяная ладонь, как шёлковая удавка, как последний поцелуй перед казнью. Вечность развернулась передо мной, как бесконечная анфилада зеркал, в каждом из которых я — на коленях, с разбитыми губами, с глазами, полными слёз и благодарности.
Моя «песочница» дала трещину. Тонкую, змеящуюся, но уже неизбежную. Концепция была удушающе логична — как петля, затянутая на горле, как приговор, оглашённый на языке, которого не знаешь, но понимаешь каждое слово. Зачем сопротивляться? Зачем сходить с ума от перегрузок, от бессонницы, от фантомных ожогов, если можно просто... сдаться? Разжать пальцы. Закрыть глаза. И вечно ловить этот мазохистский кайф — сладкий, как гной, тёплый, как кровь, бесконечный, как падение в бездну.
Образ Светланы внутри моего разума на мгновение померк. Он стал далёким — как звезда, погасшая миллионы лет назад, но всё ещё видимая по инерции. Образ стал чужим. Всего лишь ещё одной рукой, держащей кнут. Я почти перестал различать, где кончается она и начинаются Сестры, где боль и где наслаждение, где я и где та руда, которую так старательно переплавляют.
Пальцы, сжимавшие волевой заслон, ослабли. Ещё немного — и они разожмутся совсем.
****
Глава 12
Океан Сестер уже смыкал свои воды над моей головой. Их темный мир казался таким манящим... Напряжение исчезало. Нужно было просто перестать сжимать пальцы. Просто отпустить. Сдаться.
И в этот момент, когда мое «я» готово было окончательно раствориться в черном шуме, сквозь стерильную вечность пробился аномальный импульс.
Укрощение айтишника (Полная версия)