— Серёжа звонил. Дядя Серёжа. Он говорит, что ты опозорил семью. Что ты слабый, что мужчина должен быть главой, а ты... ты позволяешь себя унижать. Он предлагает «спасти» тебя. Поговорить с Наташей, с ней самой, объяснить ей, как надо вести себя с мужем.
Андрей почувствовал, как в груди начинает закипать холодная злость. Он сжал челюсть, но заставил себя дышать ровно.
— Мам, — сказал он тихо, но твёрдо, — дядя Серёжа — мой дядя. Он твой брат. Но он не мой отец. Ты растила меня одна. Ты была моим отцом, матерью, опорой — всем. И я благодарен тебе до слёз. Но дядя Серёжа не имеет права говорить, что для меня хорошо, а что плохо. Он не знает меня. Он не знает моей жизни. Он знает только свои стереотипы — «мужик должен быть главным», «жену надо держать в ежовых рукавицах», «слабость — это позор». Это его жизнь. Не моя.
Мать опустила глаза.
— Он переживает за тебя, сынок.
— Я знаю. Но его переживание — это желание, чтобы я был таким, как он. А я не хочу быть таким, как он. Я не хочу быть мужчиной, который давит, командует, запрещает. Я хочу быть мужчиной, который даёт свободу. И я уже выбрал этот путь. И мне хорошо на нём. Правда хорошо. Я никогда не был таким счастливым, мам. Никогда.
Елена Викторовна смотрела на сына с недоумением. Она искала в его глазах боль, обман, самообман — но находила только ясность. И это пугало её больше всего.
— Но как ты можешь быть счастливым, — прошептала она, — когда она... с другим? Когда ты знаешь? Когда ты видишь?
Андрей улыбнулся. Улыбка была странной — просветлённой, почти томной.
— Мам, я тебе скажу то, что не говорил никому. Даже Наташе полностью я не объяснял, потому что это трудно передать словами. Но попробую.
Он поднялся, прошёлся по кухне, остановился у окна.
— Представь, что ты смотришь фильм. Самый красивый, самый чувственный фильм в мире. Главная героиня — твоя жена. Она прекрасна, она раскрепощена, она получает удовольствие. И ты знаешь, что это удовольствие — настоящее. Не постановка. И ты знаешь, что она вернётся к тебе. Не потому, что обязана, а потому что хочет. Она выберет тебя — после всех других. И в этом выборе — вся ценность.
Он повернулся к матери.
— Я вижу, как она оживает в чужих руках. Как её глаза горят. Как она стонет. И я знаю, что я — причина этого. Я дал ей эту свободу. Я сделал её счастливой. И когда она приходит ко мне, обнимает меня и говорит «спасибо» — я чувствую себя не слабым. Я чувствую себя... творцом. Я создал пространство, где она может быть собой. Это сильнее, чем любая власть.
Мать слушала, открыв рот.
— И ты не ревнуешь?
— Я не ревную, мам. Ревность — это страх потери. А я знаю, что не потеряю её. Потому что я даю ей то, чего никто другой не даст: безусловное принятие. Полное. Свободу. Доверие. Её любовники дают ей страсть. Я даю ей мир. Это разные вещи.
Он сел обратно за стол и взял её руки в свои.
— Ты думаешь, что я страдаю, когда она с другим. Но я не страдаю. Я... возбуждаюсь. Я чувствую остроту. Я чувствую, что живу. Смотреть на неё в руках другого мужчины — это для меня не унижение, а наслаждение. Это моё самое глубокое желание. Я хочу видеть её счастливой, даже если это счастье создаёт не я. Особенно
рассказ о Даше