в шею, проводил языком по ключицам, и его руки уже скользили по шёлку, снимая покровы.
Первая поза была всегда одинаковой — Хасан садился, прислонившись к подушкам, и усаживал Эстефанию к себе на колени лицом к себе. Он медленно, со вкусом, освобождал юношу от остатков одежды, оглаживал его бёдра, живот, впалую грудь, сжимал соски, пока те не становились твёрдыми. Эстефания покорно приоткрывал рот, и Хасан вкладывал туда свой палец, пропитанный финиковым вином, заставляя облизывать.
— Ты так красиво сосёшь, — шептал араб, и его рука скользила ниже, между ног юноши, где таилось то, что делало его мужчиной. — Но я знаю, что внутри ты — девочка. Моя девочка.
Он ласкал его член медленно, умело, не торопясь, доводя до полуготовности, а другой рукой гладил ягодицы, раздвигал их, смазывал маслом, которое всегда стояло рядом в маленьком глиняном горшочке. Эстефания выдыхал, закусывая губу, чувствуя, как пальцы араба проникают в него, подготавливая к главному
— Ты уже привык? — спрашивал Хасан, вводя второй палец, растягивая его. — Или тебе всё ещё больно?
— Нет... господин... — шептал Эстефания, и в голосе его звучала не ложь, а правда — он действительно перестал чувствовать острую боль. Только наполненность, только тепло и ощущение, что его принимают как вместилище.
Хасан укладывал его на спину на подушки, приподнимал его ноги, закидывая их себе на плечи, и входил медленно, по дюйму, давая Эстефании время привыкнуть. Он был толстым и тяжёлым, и каждое движение отзывалось внутри глубоко, почти до горла. Эстефания смотрел в потолок, усеянный маленькими зеркальцами, и видел там своё отражение — женщину с растрёпанными волосами, с приоткрытым ртом, с размазанной помадой. И он шептал:
— Да... да, господин... Я ваша.
Хасан двигался размеренно, со знанием дела, меняя угол проникновения, заставляя Эстефанию выгибаться. Иногда он наклонялся и целовал его в губы, грубо и влажно, всасывая язык, как спелый плод. Иногда он переворачивал его на живот, входил сзади, вбиваясь глубоко и резко, и тогда Эстефания вцеплялся в ковёр, ощущая, как его тело снова и снова пронзают, как вещь.
Но Хасан не был зверем — он был ценителем. Он брал юношу в разных позах: сидя, верхом, когда Эстефания должен был сам двигаться, ритмично опускаясь на член и придерживаясь за плечи араба; лёжа на боку, когда Хасан входил сзади, обнимая его и шепча на ухо ласковые унижения; стоя, когда он прижимал его к стене, задирая одну ногу и проникая снизу, глубоко и остро.
Иногда он заставлял Эстефанию стоять на коленях и брал его в рот, надавливая на затылок, пока тот не начинал давиться, а потом снова входил в него, уже без смазки, используя слюну, и двигался быстрее, грубее, пока не кончал внутри, с хриплым стоном. И тогда он долго лежал поверх, тяжело дыша, и гладил волосы юноши.
— Ты — лучшая из моих игрушек, — говорил он, выходя и садясь рядом. — Потому что ты не притворяешься. Ты действительно хочешь быть женщиной. И ты позволяешь мне видеть это.
Эстефания лежал, ощущая, как из него вытекает тёплая влага, как ноет между ног, как всё тело покрыто потом и маслом. Он смотрел на Хасана и думал о том, что этот человек, при всём своём варварстве, даёт ему то, чего никто не давал — признание его сущности. Даже если оно куплено кровью и унижением, даже если каждое прикосновение напоминает, что он всего лишь вещь для утех, внутри себя он остаётся Эстефанией. И каждое слово «моя девочка» отдаётся в нём эхом счастья, за которое он готов платить своим телом.
Mass Effect