внутри меня, и это не было приятно. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много тела, слишком много меня, которая не могла сбежать.
Я открыла глаза — не потому что решила, а потому что веки не слушались. И увидела: Майк смотрел на меня. Прямо в глаза, минуя тело, минуя грудь, — только в глаза. И в его взгляде было не наслаждение, не удовлетворение, а холодное, изучающее любопытство. Он видел, что я здесь. Он видел, что я не ушла. И это знание — что он знает — ударило сильнее, чем его член. — Не получается? — спросил он тихо, почти ласково, и в этом «не получается» было больше унижения, чем в любом приказе. Он холодно констатировал, что мой главный инструмент — исчезновение — дал сбой. Я попыталась застонать — хоть что-то, что могло бы замаскировать эту провалившуюся попытку отключиться, — но вместо стона вырвался всхлип.
Я попыталась представить, что я — вещь. Что я — инструмент. Что это не моё тело, а просто функция. Но чем больше я твердила это про себя, тем отчётливее слышала собственный голос, срывающийся на каждом толчке в короткие, беспомощные всхлипы, которых я не заказывала, и тем горячее становилась кожа под его ладонями — на бёдрах, на пояснице, — будто он оставлял на мне отпечатки жара, которые не остынут ещё долго.
Оргазм пришёл не как облегчение. Он пришёл как доказательство: я здесь. Я чувствую. Я не могу уйти. Он вырвался из меня — грязный, вымученный, со слезами на глазах, — и я слышала, как стону, но не узнавала свой голос. Майк не остановился. Он продолжал двигаться, глядя мне в глаза, и я видела в них, как он отмечает каждую мою судорогу, каждый раз, когда дыхание перехватывало и не возвращалось на счёт дольше, чем должно было. — Хорошо, — сказал он, когда кончил. — Ты научилась быть здесь. Это сложнее, чем уходить. Но именно здесь ты нужна.
Он вышел, оставляя после себя тяжесть, разлившуюся по бёдрам, будто кости налились сталью, и я лежала на диване, глядя в потолок с трещинами, и слышала собственное дыхание — хриплое, сбитое, слишком живое. Другие мужчины подходили, касались, брали. Я чувствовала каждое прикосновение, каждый запах, каждый звук. Я не могла отключиться.
И самое страшное было не в этом. Самое страшное пришло позже, когда я поняла: я не хочу отключаться. Где-то внутри, под слоем страха и боли, это жёсткое, невыносимое присутствие в собственном теле начало казаться не наказанием, а единственной реальностью, за которую я могла уцепиться. Пустота была облегчением, но она была ложью. А это — это было по-настоящему. И если я останусь здесь, если я научусь выносить это присутствие, то, может быть, я снова стану кем-то.
Я закрыла глаза и позволила себе плакать — не от боли, а от облегчения, что я не исчезла окончательно.
Дома я не пошла в душ. Села на край кровати, голая, смотрела на свои руки. Они пахли чужими людьми. Медленно провела пальцами по лицу, по губам, по шее — прикасалась к себе, как к чужой вещи. Этан вошёл и сел рядом. Взял мою руку, сжал и сказал:
«Ты в порядке?»
Я не сразу ответила. Смотрела на его пальцы, переплетённые с моими, и вдруг, впервые за эту ночь, почувствовала острую, режущую тоску. Мне хотелось, чтобы он обнял меня. Просто обнял. Не спрашивал, не гладил — просто прижал к себе и не отпускал. Хотелось быть маленькой, слабой, уязвимой, чтобы он спас меня от того, что я только что сделала.
Это странное, незнакомое чувство