предупредительно, будто я и правда была гостьей, а не товаром на этот вечер. В машине пахло кожей — старой, дорогой, чуть потрескавшейся, — и мятным освежителем, который висел на зеркале заднего вида, раскачиваясь в такт дыханию. Я слышала, как он сглотнул. Как его пальцы завозились по рулю, прежде чем он повернулся ко мне. Тишина была неловкой, наполненной шорохом дорогой ткани его костюма и моим собственным пульсом в ушах.
Он наклонился и коснулся моих губ. Нежно. Сухие, тёплые губы, чуть потрескавшиеся по краям. От него пахло одеколоном — древесным, с горчинкой, — и зубной пастой. Почистил зубы перед встречей. Эта деталь не тронула — она встала в общий список, рядом с ценой ужина и маркой машины: подготовился. Хочет, чтобы было похоже на настоящее. Мне почти стало его жаль — тратить мятную пасту на женщину, которая уже прикинула, что разница между этим вечером и тремя сменами в кафе составит примерно две недели аренды.
Его рука легла на моё колено. Сквозь чулок я почувствовала, как подрагивают его пальцы. Они поползли вверх — медленно, неуверенно, задирая юбку. Нейлон зашуршал под его ладонью. Потом он наткнулся на резинку трусиков — замер, сбился с дыхания. Он не срывал их, а бережно, почти благоговейно отодвинул ткань в сторону. Щелчок его ремня прозвучал слишком громко в тишине машины. Молния — длинная, металлическая, — разошлась с урчащим звуком. Я смотрела в потолок, обтянутый серой тканью, и считала: одна секунда, две, три. А потом он вошёл — резко, без сговора с моим телом. Я не расслабилась. Не обволокла. Было тесно и сухо, и по паху прошла узкая, отчётливая боль — не глубокая, не значительная, а мелкая, бытовая, как от неудобной позы, и именно в этой мелкости было что-то невыносимое: даже боль не удостоила меня значением. Она осталась просто болью. Не открылась ничем другим, не свернулась в тепло, не оставила после себя того тайного, стыдного облегчения, которого я уже начинала бояться в себе. Сухой, трущийся звук заполнил салон — не мой звук, только его, — смешался с прерывистым дыханием и моим молчанием. Я не закрыла глаза. Продолжала смотреть в потолок, но теперь видела там не ткань, а своё отражение: женщину, которая только что превратила своё тело в валюту и не почувствовала ничего, кроме тупой, саднящей боли между ног и облегчения, что всё прошло быстро.
Он положил конверт в мою сумочку. Деньги были хорошие. Я вышла из машины на трясущихся ногах и пошла к Этану, который ждал за углом. Он обнял меня, поцеловал в висок и сказал: «Видишь? Всё не так страшно». Кивнула и улыбнулась. В этой улыбке было всё: облегчение, что я справилась, и ужас, от того, что я «справилась».
На следующий день пошла в супермаркет за хлебом и молоком. Обычный магазин, обычные люди. Женщина с коляской выбирала детское питание, мужчина в деловом костюме звонил по телефону, кассирша улыбнулась и спросила: «Как дела?» Я хотела ответить «нормально», но осеклась. Я только что продала своё тело за деньги, которые пошли на оплату долга моего парня, и теперь стою в очереди с батоном в руках, и никто не знает. Никто не видит. Чувствовала себя невидимкой, призраком среди живых. Заплатила, вышла, сжимая пакет так, что пальцы побелели. Солнце светило ярко, дети смеялись на площадке. Смотрела на них и не понимала, что я здесь делаю.
Через неделю Этан сказал, что есть клиент, который платит в три раза больше, но «с особыми пожеланиями». Не смотрел мне в глаза. Я уже знала,
С подругой