Я хотела. Так хотела, что от желания сжималось горло. Хотела вернуть ту девочку, которая верила в парки и коляски, в кино по вторникам и хот-доги у ларька. Кивнула, крепче сжимая деньги. Он обнял меня, и я позволила — потому что это было легче, чем бороться. Легче, чем признаться себе, что я взяла эти деньги не только ради него. Но и ради того тёмного, пульсирующего чувства, что появилось во мне, когда я проснулась рядом с чужим мужчиной.
В тот вечер я села за мольберт. Нужно было выплеснуть эти эмоции — всё то, что не помещалось в грудную клетку и рвалось наружу сквозь стиснутые зубы. Но когда смешала краски, они вышли не яркими, как раньше. Красный стал бордовым, почти чёрным, синий — серым, как утреннее небо. Мазала холст широкими мазками, и из-под кисти выходили тёмные, мрачные фигуры — руки, тела, переплетённые в неестественных позах. Рисовала ту ночь, которую не помнила, — лица без глаз, рты без голосов. Я не перестала рисовать — я не могла перестать. Но теперь на моих картинах больше не было света. Только тени, только ночь, только то, что я прятала от себя самой. Когда закончила, долго смотрела на холст, потом закрыла банки с красками и ушла спать. Где-то глубоко под грязью и стыдом затлел маленький, горячий уголёк, которого я не знала. Но я уже знала — я буду возвращаться к этому снова и снова. Ради Этана. Или ради себя — я уже не могла различить.
Но в ту ночь, лёжа рядом с ним, я вдруг отчётливо поняла: я могу уйти. Собрать вещи, пока он спит, и исчезнуть. Вернуться к прежней жизни, в свою клетку в Ист-Виллидже, рисовать неоновые города и забыть про долги, про Тайлера, про всё. Даже приподнялась на локте, глядя на его спящее лицо — беззащитное, почти детское. Рука потянулась к рюкзаку на стуле. Но пальцы замерли. Что я там найду? Те же четыре стены и то же молчание в них, только без оправдания. Если я уйду сейчас, я навсегда останусь той, кто *могла* бы спасти его, но не сделала. И я останусь одна с этой тянущей глубиной внизу живота, которая так и не научилась хотеть меньшего. Опустила руку, легла на спину, уставилась в потолок. Считая трещины, позволила себе уснуть, зная, что выбор уже сделан — не мной, а моим страхом перед свободой.
Глава 3. Тело как валюта
Через три дня Этан приготовил ужин. Паста, огарок свечи из хозяйственного, бутылка вина подороже обычного — мы не могли себе этого позволить. Он никогда не готовил. Я поняла раньше, чем он открыл рот.
Ели молча минут десять. Он подливал вино; я едва притрагивалась — руки были заняты вилкой, чтобы не дрожали.
«У меня есть друг, — сказал он наконец, глядя в тарелку, не на меня. — Ричард. Хороший человек. В разводе, одинок. Хочет с кем-то поужинать, поговорить. Ничего такого».
«Компания», — повторила я. Слово не помещалось во рту.
«Он заплатит, — сказал Этан. Слово вышло через силу, как вырванный зуб. — Хорошо заплатит. За вечер».
Я положила вилку. Металл звякнул о фарфор громче, чем хотелось.
«Ты сватаешь меня своему другу».
«Нет. — Он наконец поднял глаза, и в них было то самое умоляющее тепло, из-за которого я когда-то поверила, что здесь будет хорошо. — Я прошу тебя об одолжении. Один вечер. Мы уже закрыли треть долга. Ещё немного — и всё закончится, и я сделаю тебе предложение, и мы...»
Единственная