часть. После этого мы почти закончим с телом и начнём заниматься тем, что внутри.
Клиника оказалась не похожей на кабинет с яркой вывеской и журналами в приёмной. Частный дом в тихом переулке, без таблички, дверь открыл человек в белом халате, узнавший Хозяина по имени и не взглянувший на меня дольше секунды — так смотрят на вещь, которую уже видели в описи.
Кабинет пах спиртом и чем-то сладковатым, химическим — не тем спиртом, что в доме на процедурном столе, а другим, более резким. Меня усадили в кресло, откинули спинку. Врач — сухой, немолодой, в очках без оправы — говорил не со мной, а через меня, обращаясь к Хозяину:
— Полная замена. Все тридцать два — под импланты, коронки из диоксида циркония, цвет подберём натуральный, без излишней белизны, чтобы не бросалось в глаза. Клыки — отдельная работа: корень длиннее, посадка глубже, форма коронки рассчитана под функциональную нагрузку, не под эстетику. Прикус смещаем на два миллиметра, нижняя дуга уже верхней — для захвата и удержания. В покое рот будет закрываться, как обычно. Ничего не торчит. Всё видно, только когда она сама покажет.
— Сколько сеансов? — спросил Хозяин, разглядывая мою челюсть так, как разглядывал позвоночник во время осмотра у ветеринара — с тем же деловым вниманием, без сочувствия и без жестокости.
— Сегодня — удаление и установка формирователей. Через три месяца, когда кость срастётся, — коронки. Она поймёт разницу не раньше второго визита.
Игла вошла в дёсны одна за другой, безлико, по кругу — не больно, тупо, как вдавливание пальца в мякоть. Потом седация, тёплая, тянущая вниз, и я перестала считать уколы.
Очнулась от звука — глухого хруста, идущего изнутри черепа, не через уши. Не боль ещё, только давление, будто во рту ворочалось что-то чужое и большое. Врач работал молча, ассистентка подавала инструменты движением, отточенным до автоматизма. Я чувствовала, как один за другим уходят зубы, которыми я откусывала яблоки в другой жизни, которыми улыбалась Этану через стол в кафе, — уходят без прощания, без имени, просто позиция за позицией, как пункты в описи.
Дольше всего врач провозился с клыками. Дважды останавливался, менял угол сверла, что-то сверял по снимку на экране.
— Здесь корень идёт глубже обычного, — сказал он, не отрываясь от работы. — Формирователь ставим под будущий имплант с запасом длины — на случай, если решите потом углубить функцию.
Хозяин кивнул, будто речь шла о ремонте, а не о теле.
Через три месяца — второй визит, короче первого. Коронки надели одну за другой, подгоняя, подшлифовывая, проверяя смыкание.
— Прикусите, — сказал врач, и я прикусила ватный валик — привычка, чужая память тела подсказала жест раньше, чем я подумала об этом.
— Хорошо держит нагрузку, — заключил он, снимая перчатки. — Можно показать результат.
Он протянул мне маленькое ручное зеркало — то же движение, каким когда-то ветеринар показывал экран сканера.
Я не хотела смотреть. Посмотрела.
В зеркале была я — те же глаза, тот же овал лица, отёк уже сошёл. Я улыбнулась — привычно, по инерции, тем движением губ, которым улыбалась годами, — и улыбка не сложилась. Вместо неё — оскал. Верхняя губа приподнялась выше, чем должна была, обнажая два белоснежных клыка, длиннее, острее человеческих, и ровный частокол коронок вокруг них, безупречно белых, безупречно чужих. Не вампирских — ничего готического, ничего эффектного. Просто пасть. Собачья пасть, вставленная в человеческое лицо.
Кровь бросилась к щекам, лицо вспыхнуло розовым, потом густым, почти багровым румянцем — не от смущения, от чего-то более древнего, животного самого по себе: узнавания. Я закрыла рот, губы сомкнулись
Любовь одного дня