Не разбрасывай, — сказал он, опуская кость на пол перед ней. — Аккуратно. Как леди.
Я взяла кость зубами — не руками, зубы теперь справлялись лучше рук, — прижала лапой к полу и начала обгладывать медленно, слой за слоем, следя, чтобы ни один осколок не отлетел в сторону, чтобы не капнуть жиром на ковёр. Это оказалось труднее, чем казалось: новые клыки рвали мясо охотно, слишком охотно, и приходилось сдерживать челюсть, соразмерять силу с аккуратностью — точно так же, как раньше приходилось соразмерять слова с молчанием.
Когда от кости остался чистый, отполированный языком стержень, подняла голову и посмотрела на Хозяина снизу вверх.
Он наклонился, провёл пальцами по моей челюсти — по тому месту, где под кожей теперь скрывался совсем другой, чужой прикус, — и сказал негромко:
— Хорошо.
Тепло разлилось привычно, под лопаткой, вдоль позвоночника, но в этот раз к нему примешивалось что-то новое: не просто одобрение за послушание, а признание за освоенное ремесло. Я научилась быть тем, кем меня сделали, — не вытерпела, а овладела. Инструмент, который заработал без сбоев, — это оказалось глубже и слаще, чем инструмент, который просто не сопротивлялся.
Слов у почти не осталось. Но кость под зубами хрустела ровно, послушно, правильно — и в этом хрусте, чище любой фразы, была моя новая, единственно возможная речь.
Глава 14. Глаза
Цвет был последним, что оставалось только мне.
Зубы Хозяин показывал гостям, когда хотел, — раздвигал мне губы пальцем, как раздвигают шторы. Чип читали сканером у порога, и цифры на экране принадлежали всякому, кто умел нажать кнопку. Даже то, как я держала спину на прогулке, было снаружи, доступно любому взгляду со стороны. Но закат над Ист-Ривер, каким я его помнила, — жёлтый, переходящий в персиковый, а потом в тот особенный, ни на что не похожий лиловый, для которого я всегда мешала на палитре ультрамарин с каплей охры, — этот закат жил только у меня под веками. Его нельзя было ни увидеть со стороны, ни прочитать сканером. Я не знала, что можно отнять и это.
Хозяин объявил о визите не с порога клетки. Он позвал меня в кабинет, усадил на ковёр у своих ног и долго молчал, перебирая мои волосы, прежде чем сказать:
— Завтра поедем к офтальмологу. Настоящему. Он тебя осмотрит — только осмотрит, не больше. Остальное сделаю я сам.
Я подняла голову. За месяцы я разучилась спрашивать «зачем», но что-то в этом «сам» зацепило: раньше он никогда не брался за дело своими руками, всегда были чужие пальцы, чужой скальпель, чужой холодный кабинет. Он поймал мой взгляд и усмехнулся одним уголком рта, будто прочитал вопрос раньше, чем я успела его не задать.
— Не всё стоит доверять чужим рукам, Куки, — сказал он. — Глаза — нет.
Кабинет офтальмолога оказался светлым и обычным — плакат с буквами на стене, кресло у щелевой лампы, запах не спирта, а больничного пластика. Врач был моложе прежних, в халате без единого пятна, и — впервые за долгое время — посмотрел мне в лицо, а не сквозь него.
— Здравствуйте, — сказал он. Мне, не Хозяину через моё плечо.
Я не ответила — отвыкла, — но что-то в груди качнулось от одной только этой адресованности.
Он капнул в оба глаза чем-то холодным, расширяющим зрачок, посветил узким лучом, попросил следить взглядом, не поворачивая головы, коснулся роговицы прохладной трубочкой так легко, что я почувствовала только дуновение. Долго смотрел через лампу, подкручивая колёсико, бормотал цифры себе под нос — ничего похожего на разговор.
— Роговица здорова, слёзная плёнка в норме, глазное дно чистое, — сказал
Тайные записки 1836-1837 годов. Отрывки.