на её ногах, на чём угодно, что не требовало узнавания.
— Подними голову, — сказал Хозяин, застав меня за этим на третий день.
Я помотала головой, вжимаясь лбом в его колено, как пряталась ребёнком под одеяло от грозы. Он не заставил силой. Просто взял мою лапу-перчатку и положил её себе на грудь, туда, где ровно, спокойно билось сердце.
— Ты не обязана смотреть в зеркало, — сказал он. — Но обязана смотреть на меня. Здесь начинается и здесь заканчивается весь твой видимый мир, Куки. Остальное можешь пропускать.
Я подняла голову. Не в зеркало — на него. И впервые с той ночи у камина цвет перестал иметь значение: он был чётким, безоговорочно чётким, единственной вещью, которая не потускнела, не расплылась, не потеряла оттенка. Всё вокруг него по-прежнему плыло — размытое, полусмешанное, чужое, — а он оставался.
Ночью я узнала, чего стоит это новое зрение в темноте. Клетка, прежде просто чёрная яма, стала серой, зернистой, с очертаниями, которых раньше не существовало: прутья, тень от миски, полоска света под дверью, ярче, чем различил бы любой человеческий глаз. А однажды, когда Марта случайно повела фонариком мне в лицо, разыскивая упавшую щётку под лежаком, в зеркале над раковиной вспыхнуло — коротко, ярко, зеленовато-золотым, как у зверя, пойманного вспышкой на фотографии. Марта вздрогнула, отвела луч в сторону. Не сказала ни слова. Я тоже промолчала. Но запомнила: вот что теперь горит во мне в темноте — то, чего мне самой никогда не увидеть.
Первая неделя была адом перепутанных чувств. Во дворе я видела каждую травинку, каждое перо на птице на заборе, муху на цветке в трёх метрах — и не видела, куда ставлю лапу, спотыкаясь на ровном месте. я перестала вздрагивать при виде того, что раньше было красным. Розы у крыльца, которые я нюхала всю осень, не видя их толком вблизи, однажды утром попали в фокус дальнего зрения — и оказались не алыми, как я их помнила, а тускло-бурыми, почти неотличимыми от сухих листьев вокруг. Я долго стояла у клумбы, поворачивая голову то вправо, то влево, будто это могло вернуть цвет назад. Но остался их тонкий аромат.
Запах становился картой взамен зрения: трава, мокрая земля, Хозяин — я узнавала его раньше, чем видела. Я училась заново: ходить, ориентируясь на дальний план; есть, находя миску носом; смотреть на Хозяина с того расстояния, где он был резким и настоящим, — и не пытаться разглядеть его вблизи, потому что вблизи он становился тёплым пятном без лица.
К концу второй недели я перестала поднимать голову без нужды и начала в первую очередь принюхиваться. Я начала замечать другое: как ярко, до рези, синело небо в ясный полдень; как охряно-золотым становился гравий на солнце; как отчётливо, почти хирургически, я различала границу тени под живой изгородью в четыре часа — тот самый час, что прежняя, зрячая Эмили когда-то прикидывала бы для мольберта. Мир не стал беднее. Он стал другим языком, на котором я только начинала читать.
Однажды вечером, в темноте вольера, я увидела Хозяина на веранде: он не заметил меня, сидел с бокалом, читал что-то под лампой. С такого расстояния я различала то, чего никогда не видела вблизи, — усталую складку у рта, то, как он на секунду закрывал глаза, когда думал, что на него никто не смотрит. Я смотрела долго, не двигаясь, — не потому что была должна, а потому что видеть его так ясно и оставаться незамеченной было единственной властью, которая у меня осталась.
Десять писем. Часть III. Письмо восьмое