аромат, отпуская так и не завязанную простыню. Она падает на пол, и мой напряжённый довесок упирается маме в живот.
«Чёрт! Насколько далеко я готов зайти?!»
Мы оба на секунду замираем. Я обнимаю Вику за бёдра и тянусь к лицу губами, пытаясь поцеловать.
Мамины губы сомкнуты, её отрешённый взгляд сфокусирован на магните, прилепленном на холодильник. Она не отвечает на мой поцелуй, но и не отталкивает меня.
Я пока не решаюсь трогать её тело руками, лишь покрываю неумелыми поцелуями лицо и шею. Словно испытывая меня, самая любимая на свете женщина медлит с тем, чтобы это прекратить, нерешительно упираясь ладонью мне в грудь.
Запах нашего с Леной секса всё ещё наполняет комнату, и пробивающийся сквозь него тонкий аромат маминых флюидов возбуждает только сильнее.
Нежно целуя мамину шею, я запрещаю себе думать о том, куда именно сейчас упирается мой пах.
«Но как мне не чувствовать через шёлк её платья, приятную нежность поддающейся плоти?»
Ситуация снежным комом несётся вниз; теперь меня уже не остановить
Суетливо задирая подол маминого платья, я оттесняю её к кровати и как несмышлёный молодой пёс, тычусь членом промеж бёдер, в мягкий женский живот. Этому противоестественному соитию мешает лишь чёрный хлопок маминых трусов.
Дверь в ванную комнату приоткрыта. Моя рыжая бестия смакует эту сцену с упоением: прикусив губу, она воодушевлённо ласкает себя пальчиками.
Словно животное, возбужденно раздувая ноздри, я трусь о мамину вагину членом. Мне остаётся лишь отогнуть ластовицу и войти.
Но кто, чёрт возьми, меня приглашал?
Мамина рука насилу сдерживает меня от того, чтобы я завалил её на постель. Вика знает: если мы упадём на кровать — всё будет кончено, и паника переполняет всё её существо. Она заикается, предпринимая запоздалую попытку остановить несущийся на неё локомотив похоти.
— Лё-шенька, сынок… не надо.
У меня не было сомнений в том, что мама мне уступит, и будь градус моего возбуждения чуть ниже, я бы справился с задачей. Если бы не случилась досадная осечка.
Предвкушая теплоту и податливость вожделенного лона, я утратил контроль и извергся раньше времени прямо на мамин живот, насквозь пропитав своим семенем её чёрные трусы.
Сжимая упругие ягодицы в ладонях, я дрожал, как чихуа-хуа, опустошая тестикулы на Викин лобок, и видел, как разочарованно вздыхает маленькая интриганка, вынимая пальцы из трусиков. Леночка не рассчитывала на то, что бой завершится досрочно, в первом же раунде.
Липкое, остывающее тепло внизу Викиного живота сродни ушату ледяной воды. С ужасом она осознаёт, что наряду с паникой отторжения испытывала и порочное возбуждение. Оно было бы куда сильнее, если бы измученная одиночеством женщина не получила спасительную разрядку прошедшей ночью с Тимуром.
Её молодое и красивое тело было не против — оно желало ещё.
Виктории Андреевне стыдно признаться, но моей преждевременной эякуляцией она была опечалена не меньше Леночки и меня самого. Какой-нибудь другой женщине, раздосадованной мужской неудачей, стало бы невыносимо мерзко, и в следующий же миг неумелый любовник летел бы прямиком в лужу молока. Но поступить так с сыном Вика не может. Паника сменяется вязким разочарованием, но взрослая женщина старается не показать вида.
Как мать, она понимает: если сейчас оттолкнет меня, дрожащего, мокрого от пота и спермы подростка, я рухну на пол и забьюсь в истерике прямо тут, в луже разлитого молока. Поэтому Вика не отстраняется. Она принимает единственно верное решение — возвращает себе статус матери.
Подавшись всем телом вперед, Вика сокращает дистанцию до нуля, плотно впечатывая мой конвульсирующий таз в свой мягкий живот. Мама намертво фиксирует опадающий член задранным платьем и насквозь пропитанной моей спермой тканью трусов. Путь закрыт: теперь у меня больше нет доступа к маминой вагине.
У психолога