— два, три, растягивая, кружа внутри, надавливая на точку, от которой ноги сводило судорогой. Молоко брызгало из сосков при каждом толчке в горло, стекая по шее.
Затем приходили доноры — трое или четверо молодых, мускулистых мужчин, выбранных за силу и объём семени. Они входили обнажёнными, члены стоящие, тяжёлые, блестящие от предвкушения. Первый брал меня в рот — глубоко, до горла, пока слёзы не текли по щекам, а я задыхалась от удовольствия. Второй входил в киску одним мощным толчком — полностью, до матки, растягивая стенки до сладкой боли, и начинал трахать жёстко, быстро, каждый удар бил в глубину, заставляя тело качаться в подвесе. Третий — в анус: медленно, но неумолимо, смазанный только моим соком, пока я не чувствовала себя разорванной пополам, заполненной до предела.
Они двигались синхронно, как единый механизм: толчок в рот — толчок в киску — толчок в попку. Я теряла счёт времени и оргазмам. Киска сжималась в спазмах, сок брызгал фонтаном при каждом выходе члена, молоко лилось рекой из сосков, стекая по животу и смешиваясь с потом и слюной. Я считала толчки про себя: «Ичи... ни... сан...», но вскоре счет смывали, оргазмы накатывали один за другим, тело сотрясалось в конвульсиях, глаза закатывались, разум уходил в субспейс, оставляя только чистое, животное наслаждение.
Каждый донор кончал внутрь — горячие, густые струи заполняли меня: в горле (я глотала жадно, чувствуя вкус), в матке (ощущая, как семя бьёт в глубину), в анусе (стекая медленно, тепло). Когда последний выходил, меня оставляли висеть ещё час — связанной, полной семени, молоко капающее, киска и попка пульсирующие, тело дрожащее от послевкусия. Семя не вытекало — шнуры и поза держали всё внутри, и я чувствовала, как оно проникает глубже, как утроба принимает его с благодарностью.
Я — шлюха для рода. Моя утроба — священное поле, моя киска — алтарь для семени. Я ненавижу эту грубость, эту заполненность... но кончаю сильнее, чем когда-либо, чувствуя себя абсолютной женщиной — полной, растянутой, текущей молоком и соками, предназначенной только для этого. Я растворяюсь в оргазмах, и это — моё высшее счастье.
Вечер: Ритуал очищения
Меня купали в горячей воде с лепестками лотоса — руки слуг скользили по телу, намыливая каждый сантиметр, пальцы нарочно задерживались на клиторе и сосках, доводя до края, но не давая кончить. Затем — порка бамбуковым стеком: ровно пятьдесят ударов по ягодицам, бёдрам и даже по набухшим губам киски. Каждый удар обжигал огнём, кожа краснела, а я благодарила дрожащим голосом: «Arigatou gozaimasu, Shujin-sama». Кровь приливала к лону, клитор набухал до боли, и после двадцатого удара я уже кончала — киска сжималась пустотой, сок брызгал на пол.
Затем Хозяин брал меня сам. Он входил медленно, дюйм за дюймом, растягивая меня своим толстым членом, пока я не чувствовала его в самой матке. Он трахал меня глубоко, неторопливо, шепча на ухо: «Ты — моя вечная ферма». Каждый толчок бил в точку, заставляя тело сотрясаться, молоко брызгало из сосков в такт, а я рыдала от счастья, кончая снова и снова, пока он не изливался в меня горячим потоком — благословением, которое я принимала каждой клеткой. Я люблю его. Ненавижу. Я — ничто без его члена внутри, без его семени, стекающего по бедрам. Мои эмоции — океан: стыд, восторг, благодарность, отчаяние, и всё это тонет в очередном оргазме.
Ночь: Ритуал лактации
Это был самый интимный, самый долгий и самый разрушительный ритуал дня — часами, когда я полностью принадлежала только ему, когда моё тело становилось источником, а разум растворялся в субспейсе от одного
Садовник