После вечернего очищения меня вели в отдельную комнату — маленькую, тёплую, с низким деревянным станком в центре, обитым мягкой кожей. Воздух был густым от аромата сандала и моего собственного молока — сладковатого, тёплого, уже проступающего на сосках. Меня раздевали полностью, оставляя только тонкие шелковые путы на запястьях и лодыжках. Затем фиксировали на станке: на четвереньках, колени и локти на подставках, спина выгнута, тяжёлые груди свободно свисают вниз, соски направлены точно в серебряные чаши под ними. Кольца в сосках соединяли тонкими цепями с грузами — не слишком тяжёлыми, чтобы не порвать ткани, но достаточными, чтобы постоянная тяга заставляла молоко капать медленно, ритмично, кап-кап-кап, усиливая возбуждение.
Хозяин входил один. Он садился передо мной на низкий табурет, снимал верх кимоно, обнажая сильную грудь, и смотрел мне в глаза долгим, пронизывающим взглядом. Его присутствие одно уже заставляло соски твердеть сильнее, молоко начинало течь обильнее. Он не спешил. Сначала — лёгкие прикосновения: пальцы скользили по бокам груди, обводили ареолы, слегка касались колец, отчего я вздрагивала, а между ног разливалась горячая влага. Клитор набухал, киска пульсировала пустотой, требуя заполнения.
Затем начиналась настоящая дойка. Он брал груди в ладони — тёплые, сильные — и сжимал у основания, медленно продвигаясь к соскам. Молоко брызгало толстыми белыми струями в чаши, звук был громким, влажным, эротичным. Каждый сжимающий движение сопровождалось моим стоном — низким, протяжным. Он чередовал: то нежно массировал, то резко тянул за кольца, заставляя молоко литься фонтаном, а меня — кончать без прикосновения к лону. Тело сотрясалось в спазмах, киска сжималась, сок стекал по внутренним сторонам бёдер, оставляя мокрые дорожки на коже.
Иногда он наклонялся и брал сосок в рот. Его губы обхватывали кольцо, язык кружил по ареоле, зубы слегка покусывали — до сладкой боли, до крови на кончике. Он сосал жадно, глубоко, глотая моё молоко, а я кричала от переизбытка ощущений: сосок пульсировал во рту, молоко лилось ему в горло, а клитор взрывался оргазмом за оргазмом. Он чередовал груди, не давая передышки — сосал одну, сжимал другую рукой, тянул кольца, пока молоко не брызгало во все стороны, покрывая его лицо, мои бёдра, пол.
В кульминации он входил в меня сзади — не в киску сразу, а медленно, дразня: головка члена скользила по мокрым губам, касалась клитора, входила на сантиметр и выходила, пока я не начинала молить, извиваться в путах, рыдать от желания. Только тогда он врывался полностью — одним мощным толчком до матки, и начинал трахать в такт дойке: каждый удар синхронизировался с сосанием или сжатием груди. Молоко брызгало в ритме его толчков, тело качалось в подвесе, оргазмы накатывали непрерывной волной — один за другим, без пауз, пока разум не отключался полностью, оставляя только животное наслаждение.
Он кончал глубоко внутри — горячие струи заполняли матку, пока он продолжал сосать, выжимая последние капли молока. Когда он выходил, семя медленно вытекало, смешиваясь с моим соком на полу. Меня оставляли на станке ещё полчаса — дрожащую, опустошённую, полную его семени и пустую от молока, в луже собственной жидкости.
Я — источник. Я теку молоком и соками без остановки. Его губы на моих сосках, его член в моей утробе — это всё, что мне нужно. Это унижение — мой самый сильный, самый долгий, самый разрушительный оргазм. Я женщина, созданная только для этого... и это разрывает меня на части от бесконечного, сладчайшего наслаждения.
Часть 19: Разбитое зеркало
Комната была пуста. Пуста нарочито, ритуально. Только зеркало в тяжелой черной раме, одна восковая свеча да татами,
Приключения Буратины. Часть 1.