Дорога всегда казалась мне бесконечной лентой, уходящей за горизонт, я шел по ней с рюкзаком за плечами, вдыхая теплый ветер чужих земель. В девятнадцать лет мир кажется огромным и дружелюбным, а люди , такими же открытыми, как и ты сам. Я ошибался. Я ошибался так сильно, как только мог ошибаться наивный мальчишка, впервые покинувший родной город.
Они появились из высокой травы, словно тени, сотканные из сумерек. Черные руки, сильные, схватили меня прежде, чем я успел закричать. Мешок на голове, удар по затылку , и мир погас.
Очнулся я в яме, голый. На шее , холодный металл ошейника, запаянный намертво, без замка, без надежды снять. А ниже пояса , плоский пояс верности, стальной, гладкий, прилегающий к коже так плотно, что я чувствовал каждое его прикосновение при малейшем движении. Мои запястья были стянуты грубыми веревками, впивающимися в плоть при любой попытке пошевелиться.
— Проснулся щенок, — голос был низким, рокочущим, как далекий гром.
Первый день они просто смотрели на меня. Стояли вокруг, скрестив руки на мощных грудях, и глазели , равнодушно, изучающе, как смотрят на диковинного зверя в клетке. Я дергался, пытался вырваться, но веревки держали крепко, а мои крики тонули в гулком смехе, разлетавшемся по ихдеревне.
На второй день начались пытки.
Меня привязали к столбу, лицом к дереву, руки над головой. Первый удар розгой я почувствовал как вспышку огня, прокатившуюся по лопаткам. Я вскрикнул , громко, по-детски, и услышал одобрительный гул за спиной.
— Кричи громче, — сказал один из чёрных, и в голосе его слышалась улыбка. — Мы хотим слышать, как щенокучится послушанию.
Второй удар , ниже, по пояснице. Третий , по ягодицам, и я уже не кричал, а выл, захлебываясь слезами и собственной слюной. Кожа горела, вздуваясь полосами, каждый новый удар находил свежее место, нетронутое, и впивался в него с жестокой методичностью.
— Ах, больно, твари!
Они били долго. Я перестал считать удары после двадцатого. Смешалось все , боль, страх, унижение от того, что я, взрослый парень, визжу как поросенок перед стадом безжалостных темнокожих людей. А они смеялись, переговаривались обо мне...
Когда розги наконец отложили, я повис на веревках, едва держась на ватных ногах. И тут один из них подошел ближе , выше остальных, шире в плечах. Как я понял, он был здесь главным....Он взял меня за подбородок, заставил поднять лицо, и я увидел его улыбку , белую, хищную, на черном лице.
— Это еще цветочки, щенок, — сказал он медленно, смакуя каждое слово.
Он отошел, и я выдохнул с облегчением, но облегчение длилось ровно до того момента, как он вернулся. В руке у него был дубовый валик , гладкий, отполированный, размером с мой кулак.
— Ты должен быть нашим, — произнес он. — Послушным. Шелковым. А яйца у тебя твердые, непокорные. Их нужно размягчить.
— Нет, нет, нет! Не надо! Отвали, ублюдок... Нет-нет... — закричал я, и понял, что будет, за секунду до того, как он опустился на колени передо мной. Мой член был скрыт стальным поясом, но яйца , открыты, беззащитны, висящие между ног.
Первый удар валиком по мошонке я почувствовал как удар молота по всему телу. Меня выгнуло дугой, рот раскрылся в беззвучном крике, а перед глазами вспыхнули белые звезды.
— А-а-а... Черт! БОЛЬНО-О-О... ТВАРИ! УРОДЫ!
Тошнота подкатила к горлу, но он ударил снова , с другой стороны, методично, размеренно, сильно. Он бил медленно. Между ударами , паузы, дающие мне время осознать всю глубину боли, расползающейся от паха по всему телу. Я задыхался, хрипел, а он смотрел на мои яйца, на то, как они
Записки Лилу. Часть 4. ?Ментоловые леденцы?