Поэтому — безопасно. Она не любила Дмитрия. Не думала о нём дома. Не искала его взгляда в коридоре. Не представляла его руки. Всё, что обжигало и не давало спать — было про Макса. Про Макса — было. А Дмитрий — был вниманием. Чужим, мужским, ясным. Без запрета. Без стены между спальнями. Без «я твоя мать, не забывай».
Поэтому — безопасно.
Они вернулись в больницу. По мокрому тротуару. Дмитрий раскрыл над ней зонтик — маленький, чёрный. Дождь стучал по ткани. Их плечи почти соприкасались. Он довёл её до двери.
— До завтра.
И пошёл к машине. Спокойный. Ровный. Не обернулся.
Вера стояла у входа. Дождь. Октябрь. Корица во рту. Тепло в животе — ровное, спокойное. Безопасное. Потому что она не любит Дмитрия. Не любит. Совсем. Поэтому — можно. Можно пить кофе, сидеть в кафе, идти под одним зонтом. Можно — потому что ничего нет. Нет любви. Нет желания. Нет стены, которую нужно ломать. Ничего.
Дома за ужином она сказала:
— На работе ничего нового.
— Много дел?
— Нормально. Дмитрий помогает.
Она не добавила «кафе», «кофе», «зонтик». Не потому что скрывала — потому что не было чего скрывать.
Макс поднял глаза от тарелки. Посмотрел. Не долго.
— Дмитрий — это кто?
— Врач. Из неврологии.
— А.
Вернулся к тарелке. И Вера не подумала об этом «а». Не придала значения.
Тем же вечером Макс лежал в своей комнате. Свет выключен. Потолок. Телефон в руке, экраном к лицу. Белый свет на коже.
Он не собирался заходить. Три недели — не заходил. С того вечера, когда заблокировал Praceptor, когда решил: я решаю, не он, моё, моё, моё. Три недели без форума. Без историй. Без чужих слов.
Но сегодня за ужином она сказала «Дмитрий». Имя. Впервые. Не «врач», не «коллега» — «Дмитрий». По имени. Как будто это стоило упомянуть. Как будто это стоило — того, чтобы он знал.
Макс открыл браузер. Набрал адрес. Форум «Близость». Код BLIZ-2024. Вошёл.
Лента. Заголовки:
«Как понять, что она тоже хочет».
«Мать начала краситься. Что это значит?»
«Она улыбается мне иначе. Помогите».
Он читал. Одну за другой. Пальцы скользили по экрану, и текст бежал, и истории были чужие, и одинаковые, и все — про одно. Про границу, которая — тонкая.
Нет. Не про неё. Про — кого-то другого. Чужая мать. Чужой сын. Чужое имя за ужином. Не «Дмитрий». Чужое.
Но челюсть — каменная. Пальцы — белые на телефоне. Он читал, и не мог остановиться, и знал, что не должен, и читал, и тело — твёрдое, натянутое — не слушалось.
Дмитрий. Врач. Из неврологии. Имя, которое она произнесла за ужином. Просто имя. Просто коллега. Просто работа.
Макс перечитал заголовок: «Мать начала краситься. Что это значит?»
Что значит. Она накрасила губы. Она надела духи. И сегодня — этот «Дмитрий». По имени...
Суббота. Вера проснулась от того, что в квартире было тихо.
Не пустая тишина — занятая. Звук воды в трубах. Скрип табурета. Кто-то на кухне. Она лежала и слушала, и тело помнило: вчера — смена, палаты, коридор, кофе с корицей, зонт, дождь. Сегодня — выходной. Макс — на кухне.
Она вышла. Он сидел за столом, в футболке и спортивных штанах, босой, с учебником химии. Листал. Не читал — листал. Подбородок в ладони, волосы падают на лоб, шея открыта. Он не брился — щетина, тёмная, проступала на челюсти. Когда выросла? Она задавала себе этот вопрос каждый день. Каждый день не находила ответа.
— Доброе, — сказала Вера.
— Доброе. Кофе на плите.
Она налила. Села напротив. Кухня, жёлтый свет, суббота. Между ними — стол и молчание. Сегодня молчание было другим. Не
больше так не буду