Категории: Измена | Случай
Добавлен: Сегодня в 04:06
Можешь разбить его. Но я не открою.
Он держал телефон в руке и смотрел на неё. Она стояла, прижавшись к стене, растрёпанная, с горящими щеками и блестящими от невыплаканных слёз глазами, и в ней была такая отчаянная, упрямая, дикая красота, что у него перехватило дыхание. Вот такой — загнанной в угол, дрожащей, неприручённой — он не видел её уже много лет. И эта красота одновременно и бесила его, и сводила с ума.
Он швырнул телефон на диван — тот отскочил и упал между подушками. Потом повернулся к ней, подошёл вплотную и упёрся обеими руками в стену по обе стороны от её головы. Она оказалась в клетке. В его клетке.
— Ты моя, — повторил он. — Ты моя жена. И я тебя никому не отдам. Слышишь?
Она слышала. И по её телу, по её дыханию, по тому, как расширились её зрачки и приоткрылись губы, он понял: она не хочет, чтобы он её отдавал. Она хочет, чтобы он взял её. Прямо сейчас. Жёстко. Как в старые времена. Как тогда, когда они только познакомились и он мог трахать её часами.
— Скажи, — потребовал он. — Ты моя?
— Твоя, — выдохнула она.
— Скажи, что ты моя шлюха.
Она замерла. Это слово — то самое, которое она позволяла произносить Алексею, — из уст мужа прозвучало иначе. Грубее. Больнее. Ближе.
— Андрей...
— Скажи.
— Я... — она зажмурилась. — Я твоя... шлюха.
Он застонал и, вжавшись в неё всем телом, впился в её губы поцелуем.p
Он не ждал разрешения. Он больше вообще ничего не ждал. Всё, что копилось неделями — ревность, боль, возбуждение, унижение, — всё это разом прорвалось и затопило комнату. Андрей вжал Ольгу в стену с такой силой, что у неё вырвался короткий, испуганно-восторженный вскрик. Его рот терзал её губы — не целовал, а именно терзал, кусал, подминал, требовал ответа, и она отвечала с той же жадностью, с какой задыхающийся хватает воздух.
— Ты моя, — повторял он, отрываясь на мгновение и снова впиваясь в её губы. — Моя. Моя. Моя.
Его руки уже хозяйничали на её теле — грубые, сильные, требующие. Он рванул ворот её халата, и пуговицы с треском отлетели, покатились по паркету. Она охнула, но не отстранилась. Под халатом ничего не было — только ночная сорочка, тонкая, почти прозрачная, через которую просвечивали соски. Андрей потянул ткань вниз, обнажая плечи и грудь. Сорочка затрещала по швам, но он не останавливался — просто срывал с неё одежду, как сдирают кору с дерева, добираясь до сердцевины.
— Андрей... — она попыталась что-то сказать, но он закрыл её рот ладонью.
— Молчи. Ты говорила уже. Много говорила. Теперь — молчи.
Он развернул её лицом к стене. Ольга упёрлась ладонями в холодную поверхность, чувствуя, как по спине пробегает дрожь — то ли от холода, то ли от предвкушения, то ли от страха. Она не знала, чего ждать. Она знала Андрея двадцать три года, но такого Андрея не видела никогда. Это был не её муж — спокойный, сдержанный, предсказуемый. Это был кто-то другой. Кто-то, кто брал, а не просил. Кто-то, кто требовал, а не ждал.
И от этого нового Андрея у неё между ног становилось горячо и влажно.
Он задрал подол разорванной сорочки вверх, к лопаткам, и замер на мгновение. Она была без трусиков. Просто голые ягодицы — полные, округлые, всё ещё хранящие лёгкие следы вчерашних прикосновений. Тех, чужих.
— Ты без трусов, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Ты дома без трусов. Ты всегда теперь так ходишь?
Черное кружево (1 - 2)